С уважением посасывая «Кэмел», старлей объяснил, что кто-то из жильцов поселка накатал в участок целую «телегу» по поводу имевшей место сегодняшней ночью автоматной стрельбы, каковая доносилась с дачи полковника Сёверцева.
Калищук пригласил старлея войти, усадил его за столиком в беседке и мигнул ребятам. Ребята моментально организовали ледяную водочку и все, что к ней полагается. Участковый для вида поотнекивался, но в конце концов сдвинул на затылок фуражку, обнажая потный незагорелый лоб. Через полчаса он уже горячо соглашался, что да, в поселке живут сплошные козлы, которые не понимают, что если у одного из ребят день рождения, то надобно же дать салют из всех стволов; что, конечно же, выпить в день рождения — святое дело, а тут уж недалеко и до сломанных ворот и простреленного забора; что, в самом деле, раз никто не пострадал, то и жаловаться не на что и не о чем тут говорить; и что, наконец, прапорщик Федя Калищук лучший его друг и отец родной.
Нагруженный двумя бутылками водки и пакетом импортной снеди в ярких упаковках, мент отбыл, с видимым усилием взобравшись в кабину своего «уазика».
Калищук как раз стоял на подъездной дорожке, задумчиво разглядывая ворота, когда в кармане комбинезона запищал телефон. Звонил генерал Драчев.
— Калищук?
— Так точно, товарищ генерал.
— Где твой полковник?
— Не могу знать, товарищ генерал. Укатил куда-то на своем «мерее». С собой взял двоих в штатском, но с автоматами.
— Интересно… Чем он там вообще у тебя сегодня занимался?
— Утром что-то делал с магнитофоном — кажись, переписывал что-то.
— Вот мухомор, — сказал генерал. — Он меня, выходит, записывал.
— Похоже на то, товарищ генерал.
— Вот что, прапорщик: надо эти кассеты найти и уничтожить. Сжечь, например, чтоб ни сантиметра пленки не осталось. Полковника своего не бойся, он погорел, как швед под Полтавой. Сделаешь и беги оттуда куда глаза глядят. Он тебя искать не станет, не до тебя ему будет.