Хозяин заезжал иногда поглядеть, как дело движется, ну и, конечно, с солдатами за ручку — он же у нас демократ. «Как фамилия, боец?» Северцев, говорю, фамилия. Как Северцев? Почему Северцев? Сын, что ли? Ясное дело, не дочка… Как же это, говорит, получается, что Северцева сынок лопатой машет? Ну, я ему и выдал по полной программе терять-то все равно нечего, кроме своей лопаты: так, мол, и так, товарищ генерал, я бы его, козла душного, если бы поймал, живого вот в этот фундамент залил бы. Ага, говорит, понятно — проблема отцов и детей… Так и познакомились.
— Не воображает, — сказал Илларион.
— Надо же. Водки бы по этому случаю выпить, да, видно, не придется. Но за новость спасибо. Ты, капитан, здорово мне помог. Можно сказать, послужил орудием мщения. Сдавай меня скорее куда следует, у меня уже руки чешутся — я знаешь, сколько фамилий помню?
— Ну, теперь у многих руки зачешутся, да и языки тоже, — сказал Илларион. У Сорокина работы будет невпроворот, только успевай записывать.
— Ты за кого меня держишь, капитан? — вскинулся Северцев.
— А что мне с тобой — целоваться? — спросил Забродов. — Или прикажешь провести с тобой сеанс психоанализа? Я, друг Василий, не психиатр, а всего-навсего военный пенсионер."
"— Ты такое же дерьмо, как и все остальные, капитан, — скривился Василий Северцев. — Мне казалось, что с тобой можно разговаривать. Ты ведь говорил, что я тебе нравлюсь…
— Разонравился, — сказал Илларион, снимая трубку телефона и набирая номер Мещерякова.
Мещеряков не отвечал: он пребывал в депрессии по случаю очередной гибели Забродова. Телефон Сорокина был наглухо занят, и Илларион с легким раздражением бросил трубку. Звонить по 02 он не стал: неизвестно было, кто приедет по вызову, а расстрелы Иллариону уже надоели.
— Пошли, друг Василий, — сказал он, спрыгивая со стола и заталкивая «браунинг» в карман.