Припугните хорошенько, придумайте что-нибудь: нарушение правил торговли, санитарное состояние… ну, это вы сами как-нибудь сообразите, не впервой. Помнете маленько, только аккуратно — старый он, не откинул бы копыта.
— Опасно, Сергеич, — сказал Ковалев, сразу забыв про Зойку. — Как бы не накапал.
— Попросите хорошенько, чтоб не капал. Что ты, в самом деле, как дите малое? Накапает… Ну и накапает, так дело-то все равно ко мне придет. Схлопочете, в крайнем случае, по строгачу, так, по-моему, дело того стоит.
— Оплата обычная? — оживился сержант.
— Даже с надбавкой, — успокоил его Рябцев. — За срочность. И самое главное. В конце скажешь: пусть передаст Забродову, чтобы не выкобенивался. Забродову, запомнишь?
— Уже запомнил. Чтобы не выкобенивался.
— Вот именно. Привет, мол, от Петра Владимировича, и пусть не выкобенивается.
— Ага. А Петр Владимирович — это кто?
— Конь в пальто. Не твое собачье дело. Ты делай, что тебе сказано, и поменьше спрашивай — дольше проживешь.
В трубке раздались короткие гудки.
— Давай отсюда, — скомандовал он, — ясиво!
— Ты чего это? — не поняла та. — Вы же обещали обратно подбросить. Дождь же на дворе, ты что, охренел? У меня же денег нету!
— Давай, давай, — торопил сержант. — Да вали ты отсюда, сука! — заорал вдруг он, видя, что Зойка не трогается с места, и вытолкнул ее из машины.
Зойка потеряла равновесие и боком упала в раскисшее от многодневных дождей глинистое месиво, из которого тут и там уныло торчали почерневшие прошлогодние стебли бурьяна.
— Суки легавые! Козлы! Мусора паршивые, менты! — бессильно закричала она вслед удаляющимся габаритным огням.
На мгновение вспыхнули рубиновые глаза стоп-сигналов, когда машина притормозила перед перекрестком, а потом вокруг не осталось ничего, кроме дождя, грязи и бурьяна. Зойка вздохнула, поднялась на ноги, оправила задранную юбку и попыталась ладонью стереть налипшую на платье глину, но только размазала грязь и испачкала ладонь.