Иногда, если сознание собеседника оказывалось необычайно открытым (как у полусонного маленького мальчика, например), перед глазами вспыхивали мимолетные, очень яркие картинки.
Она легла и, глядя в потолок, принялась думать.
17Десять часов вечера. В Институте стояла тишина.
Софи Тернер, ночная смотрительница, сидела за столиком на детской площадке, курила (что было строго запрещено) и стряхивала пепел в бутылку из-под «Витаминной воды». Рядом, положив руку ей на бедро, устроился доктор Эванс. Он нагнулся и поцеловал ее в шею.
– Не надо, Джимми, – сказала она. – Только не сегодня. Все на ушах, мало ли кто за нами наблюдает.
– Ты сотрудница Института и куришь на детской площадке, зная, что все на ушах, – пробормотал доктор Эванс. – Брось, ты же плохая девочка – вот и будь плохой девочкой!
Он положил руку чуть выше, и Софи не спешила ее убирать. Вдруг она заметила за стеклянной дверью новенькую. Та стояла, положив ладони на стекло, и смотрела прямо на них.
– Черт побери, – прошипела Софи. Она скинула руку Эванса, затушила сигарету, быстро подошла к двери, рывком открыла ее и схватила любопытную за шиворот.
– Ты почему не спишь? Сегодня вам запретили ходить по коридорам! Что неясно? Комната отдыха и столовая под запретом! Если не хочешь схлопотать, живо…
– Мне надо поговорить с миссис Сигсби, – сказала Фрида. – Прямо сейчас.
– Ты с ума сошла? Последний раз повторяю…
Доктор Эванс подлетел к девочке, оттолкнув Софи (и даже не извинился, гад! Сегодня больше не дам себя лапать, решила та).
– Фрида! Тебя ведь зовут Фрида?
– Да.
– Расскажи-ка мне, в чем дело.
– Нет, мне надо поговорить с вашей начальницей. Она тут главная.
– Все верно, и у нашей главной был очень тяжелый день. Скажи сперва мне, а я решу, стоит ли ее беспокоить.
– Ой, да брось, – фыркнула Софи. – Она тебя разводит, не видишь?
– Я знаю, куда отправился Люк. Вам я не скажу, только ей.
– Вранье! – отрезала Софи.
Фрида на нее даже не посмотрела. Она не сводила глаз с доктора Эванса.
– Не вру.
Долго думать Эвансу не пришлось. Люка Эллиса нет уже почти двадцать четыре часа, он может быть где угодно, говорить что угодно и кому угодно – полиции или, прости господи, репортерам. Решать, врет девчонка или нет, – дело не Эванса, а миссис Сигсби. А его дело нехитрое – не рыть себе яму.
– Надеюсь, ты говоришь правду, Фрида, иначе тебя ждет наказание. Будет о-очень больно, ты понимаешь?
Она лишь молча посмотрела на него.
18Десять часов двадцать минут.