Иван с Семеном начали его в пиноль задней бабки крепить, винты подтягивать… И тут — тихий такой, но до дрожи отчетливый — хрусть! Один из выступов на хвосте сверла, которым оно зажиматься должно было, взял да и отвалился к хренам!
— Да чтоб тебя!.. — только и выдавил Иван, роняя ключ.
Все застыли. Я к станку подскочил. Глянул на излом… А там металл-то — труха! Неоднородный какой-то, с крапинками темными, зерно крупное. Сразу видать — сталь дрянь. То ли Тимоха-кузнец при ковке его перегрел сверх меры, то ли с закалкой напортачил.
— Тимоха! А ну, топай сюда! — рявкнул я.
Приковылял кузнец, белее полотна, увидел обломок, перекрестился размашисто.
— Батюшка ты мой, Петр Алексеич… Как же так?.. Грех-то какой… Я ж старался, как ты велел… Ковал прилежно… калил по всей твоей науке…
— Старался он… — процедил я сквозь зубы. — А железо-то какое брал? Помнишь, я тебе полосу давал отборную, из старых государевых запасов, самую что ни на есть крепкую?
Замялся Тимоха, глаза в пол уставил, бороду теребит.
— Дык… она, батюшка, того… извелась вся… А новую голова Лыков давеча выдал… Сказал — бери, Тимофей, не сумлевайся, немецкая, самая лучшая… Крепче не бывает…
Лыков! Вот же змея подколодная! Ну, теперь все стало на свои места. Подсунул, значит, Тимохе фуфло какое-то под видом доброй стали! Знал ведь, паскуда, что сверло — самый ответственный узел! Расчет был простой, как три копейки: сверло ломается при первом же серьезном пуске, станок признают негодным, а меня — болтуном пустомелей и растратчиком денег казенных.
Неужели его нельзя вытурить отсюда? Ладно, разберемся.
На Тимоху орать — что с гуся вода, он сам жертва обмана. Надо было срочно выкручиваться. Без сверла вся наша машина — просто груда бесполезного дерева и железа.
— Ладно, Тимоха, — я взял себя в руки. — Что было, то прошло. Теперь новое сверло надобно. Быстро! И из самого лучшего железа, какое только сыщется на всем заводе! Понял? Самого лучшего!
— Да где ж его взять-то, батюшка? Опять у Лыкова просить? Он же снова дряни какой подсунет… али вовсе откажет…
— А мы у него и просить не будем! — в голове мелькнула шальная, отчаянная мысль.