Инженер Петра Великого – 4

Я как раз стоял у паровой машины, слушая ее ровное, мощное дыхание — лучший звук на свете, — когда снаружи донесся такой шум, что я на секунду решил: шведы прорвались. Грохот десятков копыт по раскисшей дороге, зычные крики, собачий лай. Орлов, выскочивший на крыльцо, вернулся с таким лицом, будто увидел призрак собственного прадеда.

— Государь, — коротко выдохнул он."

"Петр явился без свиты, без предупреждения, в сопровождении лишь полусотни драгун личной охраны. Его дорожная карета, заляпанная грязью по самую крышу, выглядела так, будто ее гнали без остановки от самого Петербурга.

Он не стал ждать, пока ему откроют ворота, а просто спешился и, перешагнув через шлагбаум, широкими, стремительными шагами двинулся прямо к моей конторе, распугивая ошалевших от такого зрелища мастеровых. На нем был простой дорожный камзол, забрызганный грязью, ботфорты и треуголка, сдвинутая на затылок. От его громадной фигуры перло такой яростью, что воздух вокруг, казалось, потрескивал.

Я встретил его быстро шагая навстречу. Попытка изобразить радушие и поприветствовать монарха, как положено, с треском провалилась. Он пронесся мимо меня, как ураган, едва не сбив с ног, влетел в избу и с такой силой впечатал кулак в дубовый стол, что подпрыгнула чернильница, оставив на бумагах жирную кляксу.

— Бунт! — его бас прогремел так, что в окнах задребезжали стекла. — На моих землях! Под моим носом! Бунт!

Я молча закрыл за ним дверь, отсекая любопытные взгляды.

В комнате остались только мы вдвоем. Петр мерил шагами тесное пространство, его огромная тень металась по стенам. Настоящий медведь-шатун в тесной берлоге.

— Я сказал — быть Компании! Я сказал — работать вместе на благо Отечества! А этот кафтанник уральский, этот хрыч мне указывать вздумал⁈ — он резко развернулся и вперился в меня горящими глазами. — Мне донесли, Смирнов! Брюс твое письмишко переслал, и ответ его собачий! Он тебя в Москву на суд зовет, как мальчишку какого-то! Он мою волю государеву ни во что не ставит!

Ах вот оно в чем дело!

Его ярость была настоящей, первобытной.

Он воспринял вызов Демидова как прямое посягательство на его власть, на его право решать, кому и как вести дела в его стране. Демидов, сам того не ведая, наступил на самую больную мозоль самодержца.

— Сидеть здесь! — приказал он мне, ткнув в меня же длинным пальцем.