Станет вдесятеро богаче! — я повысил голос. — Но есть одна загвоздка. Он окажется на крючке. Все его будущее процветание будет целиком и полностью зависеть от моих технологий, от моих паровозов, от моих рельсов. Он будет вынужден с нами работать. И пока он будет с горящими глазами строить свою железную империю, у него просто не останется ни времени, ни сил на политические интриги. Мы не будем с ним воевать. Мы просто дадим ему такое огромное и прибыльное дело, что он сам про все остальное забудет. Мы свяжем его по рукам и ногам.
В камине догорали последние поленья. Стрешнев долго молчал, его сухое, пергаментное лицо было непроницаемым. Он медленно раскурил свою трубку, наполнив комнату горьковатым дымом, и только потом поднял на меня глаза.
— Запрячь лютого врага в государево тягло… — наконец произнес он, в его голосе не было ни капли лести, только сухое любопытство. — Бесовская хитрость, барон.
Я снова обернулся к огромной карте России, занимавшей почти всю стену.
— А ведь это не только про товары, Тихон Никитич, — я сам не выдержал паузы. Мысль, родившаяся из его же слов о внешних угрозах, оформилась окончательно и требовала выхода. — Я слушал вас и понял, что даже я сам вижу лишь половину картины. Главная выгода здесь не в пудах железа и не в аршинах сукна.
Он подошел и встал рядом у карты.
— У нас есть вечная наша беду, — я провел рукой вдоль южных и северных границ.
Я улыбнулся.
— Представьте целый полк, посаженный на эти железные повозки. С пушками, с лошадьми в особых вагонах, с провиантом на месяц. Не обозы, что месяцами вязнут в грязи, а состав, который за неделю пересекает полстраны. Удар шведов под Нарвой? Через пять дней там стоит дивизия из-под Москвы. Набег крымчаков под Воронежем? Через неделю их встречает сибирский полк, свежий, сытый и злой.
Я замолчал. Я выложил все.