А как ты его дашь, коли все тепло в трубу улетает?
Они закидывали меня вопросами. Точными, острыми, бьющими в самые больные места. Видели огрехи, компромиссы. Они играли спектакль для одного зрителя, демонстрировали своему хозяину, что питерский выскочка — пустой хвастун, а его диковинки — детские забавы. И чем больше недостатков они выискивали, тем больше я понимал, что они начинают понимать суть и масштаб. Понимают, какой монстр родится, если все эти изъяны устранить. И этот скрытый, невысказанный восторг, который они так тщательно прятали за маской презрения, был для меня лучшей похвалой.
Их вердикт был вынесен еще до начала представления, они уже все для себя решили. Оставалось лишь дождаться, когда эта шайтан-машина сдохнет, чтобы с чувством выполненного долга доложить своему хозяину: «Пустое это все, Никита Демидович. Баловство».
Я выдержал их напор, не дрогнув. Взгляды, полные профессионального презрения, заточенные вопросы — все было частью игры.
Их игры. Теперь начиналась моя.
— Довольно слов, господа, — я обвел их всех спокойным, чуть усталым взглядом и повернулся к Нартову.
Нартов криво улыбнулся. Вся его нервозность куда-то испарилась, осталась лишь ледяная сосредоточенность хирурга перед сложной операцией. Он подошел к котлу, проверил манометр, который мы на скорую руку сварганили из свиного пузыря и пружины. Стрелка замерла где надо. Рабочие, стоявшие у топки, замерли как истуканы. В наступившей тишине было слышно только, как гудит в топке огонь и потрескивает пар, рвущийся на свободу.
Нартов взялся за длинный латунный рычаг. Медленно, с почти нечеловеческой плавностью, потянул его на себя.
И машина ожила.
Это был глубокий, ровный, мощный выдох.
Пш-ш-ш… Вжи-и-их…
Пш-ш-ш… Вжи-и-их…
Оппозитная схема работала как часы. Два поршня, двигаясь навстречу друг другу, гасили вибрацию. Огромный маховик, набрав инерцию, завертелся ровно, без рывков, превратившись в размытый диск. Рядом запыхтел компрессор, и стрелка на ресивере уверенно поползла вверх.
Лица уральцев вытянулись. Маски презрения сползли, обнажив чистое, незамутненное изумление. Их старшой, Афанасий, невольно шагнул вперед, его глаза впились в слаженно работающий механизм. Он видел движущиеся железки, видел идею, воплощенную в металле, которую его мозг, не мог до конца переварить.