Ещё больше было «красных», то есть воров — маровихеров, шниферов, мойщиков, глухарей[2]; эти вели себя шумно, вольготно, многие уже пьяны в угар. Их столы, обсаженные марухами, густо заставленные бутылками, занимали большую часть зала, для них играл драный, с сизым носом, румын-скрипач. За одним из угловых столов сидели два серых человека и о чём-то шептались — не иначе, как блатер-каины, скупщики краденого, тырбанили слам[3]. Прямо за спиной Лыкова два приятеля-маровихера, не видавшиеся, почитай, с самого Томска, торопливо напивались; волей-неволей Алексей слушал их разговор, непонятный обычному человеку:
— …Взял я тогда с верхового ширмана лопатошник, да бимбары ещё…
— Нешто скуржавые?
— Ха! скуржавые! Бери, товарищ, выше — рыжие!
— Эх, барно!
— Ещё бы не барно.
— На большую! — ахнул собеседник. — Ну, товарищ, тебе и подфартило! Ну и подфартило!
— Ты слушай, что дальше было. Отлил я, сколько положено, тырщику да и всунулся на мельницу к Тимохе Огороднику.
— Да, братан, така наша жисть: был фарт, а стал локш.
— Вот-вот. Ну, пошёл я по музыке — кумпол свиндит, грабки дрожат. Отлежаться бы мне, в спокойствие войти, а я уж духовой совсем заделался. Решил сей же час гальё насунуть, штоб, значит, отбить всё взад.
— На ширмака проехаться надумал!
— Точно! Ну, и облопался, конешно.
— Подлипалы али добровольцы?
— Подлипалы, из первого участка, с Гагаринской улицы.
— Знаю, знаю, там майор Степовой командирит, строгий мужчина.
— Он самый, Николай Василич, отец родной. Сразу почал гнать под меня шары — я же с бутором!
— Банки ставил?
— Не то слово! Надрал когтями на полный завтрак! Миног наелся — щёту нет. А все почему? Они мне прицеп повесить хотели, будто я избушку дяди Коли чистанул, аржаны увел.
— Да, ну ты влип. И как управился?
— Как-как…Я стойку держу. В индии три недели прожил, а как перевели в общую, я и смыслил лытки сделать, из хезника.
— Так ты от дяди, с цинтовки ушёл! — восхитился второй вор.