Сейчас, как вы знаете, большинство ханов дураки. Но этот просто царь дураков. Дураков, — повторяет Гмелин и думает: «Совсем не смешно». — Так вот. Вот, сударь, хан и придумал новый способ торговли: купцы ему — товар, а он — им пинок. Так всех купцов и выпинал.
Закрыв глаза, Охотников слушает. А Гмелин все говорит, говорит. Сребролюбие хана ненасытно. Он обдирает не только своих подданных, но и всех чужестранцев. Они в область оную с удовольствием въезжают и с неудовольствием выезжают…
Ученый уже не помнит, сколько прошло времени: час, два или больше.
Наконец он на мгновение замолкает и смотрит на больного. Тот спит.
Осторожно, на цыпочках, путешественник пятится к двери, как вдруг слышит хрип, резкий, свистящий…
Опрокинув табурет, Гмелин бросается к кровати. Вздрогнув, Охотников внезапно вытягивается и затихает. Затихает навсегда.
Больше Гмелин уже не помнит ничего. Не помнит, как казаки вели его по двору, как кто-то мочил ему лоб, поил водой.
Очнулся он лишь в своей комнате. И снова увидел персов.
— Ну что, что?.. — прошептал Гмелин. — Что? Нашли? Думаете, нашему художнику делать было нечего, как только ханов писать?
Казак протягивает портрет молодого перса с кальяном:
— Да это же не тот! Не тот, вы понимаете? А другого нет!
Персы покачивают в знак согласия головами. Да… Да… Они все поняли: этот перс совсем не хан. Разве может хан так смеяться? Кто-кто, а они-то хорошо знают улыбку хана.
Затем персы уходят..
Гмелин медленно опускается на стул, долго сидит, обхватив голову руками.
Казачок Федька осторожно трогает его за плечо:
— Самуил Готлибович, вот письмо поручика…
Гмелин осторожно развертывает его, и первые же строки заставляют его вздрогнуть:
«Простите, но я умер. Пишу эти строки, чтобы не утруждать других…»
Глава IX. НОЧНОЙ РАЗГОВОР
Мрак. Порывистый ветер гасит факелы.
Как идти дальше? Один неверный шаг — и пропасть. Однако люди идут. Они знают, что, если сегодня не спустятся, завтра буран похоронит их здесь. Так сказал проводник, и потому путешественники идут.
«Саван…» — Гмелин невольно ежится. Тревожно, пронзительно запела впереди труба. Голос ее подобен крику раненой птицы. Птица плачет, зовет, но стая давно улетела.
Тоскует, печалится теперь птица-труба. Тоскуют и печалятся люди. В темноте не видно их глаз. Гмелин знает: сегодня у многих в глазах боль. Но единственно, что он может сделать, — это идти вперед. Вернее, не вперед, а вниз.