– Мне было стыдно за то, насколько обиженным и уязвленным звучал мой голос, но меня это не заботило. В двадцать один год Тайлер Белл никогда бы не позволил девушке проникнуть под броню его гордости, не показал ей, что она причинила ему боль. Но сейчас мне было почти тридцать, я давно окончил колледж, и то, что тогда для меня почти ничего не значило, сейчас имело гораздо большее значение.
А может, это не я изменился. Возможно, такой эффект Поппи могла бы оказать на меня в любом возрасте, в любом месте.
– Ты злишься на меня? – спросила она.
– Нет. – Я прислонился к стене, затем передумал. – Немного. Не знаю.
– Тогда злишься.
Слова с трудом слетели с моих губ:"
"– Просто кажется, что я рискую всем, а ты – ничем, и именно ты убегаешь.
– Убегаю от чего, Тайлер? От отношений, которых у нас не может быть? От секса, который разрушит твою карьеру или что похуже? Последние три дня я билась головой о стену, потому что хочу тебя, хочу безумно, но, если ты будешь со мной, я разрушу твою жизнь. Как ты думаешь, что я при этом чувствую? Неужели ты считаешь, что я хочу лишить тебя «куска хлеба», разрушить твою общину, – и все это ради себя?
Ее тирада не выходила у меня из головы еще долго после того, как она замолчала.
Я не знал, что на это ответить. Я был благодарен и сбит с толку, и в то же время чувствовал боль.
Поэтому сказал единственное, что пришло в голову:
– Сколько времени прошло с твоей последней исповеди?
Выдох.
– Значит, вот как продолжится этот разговор?
Меня не волновало, как продолжился бы этот разговор, главное – чтобы он состоялся и то, что мне хотелось говорить с ней.
– Если ты этого хочешь.
– А знаешь что? Да, хочу.
Поппи:
– Добрачный секс – это грех, верно? И я не сомневаюсь, что заниматься сексом с пастырем – это грех. И, скорее всего, потрахушки на алтаре нигде не упоминаются в папских энцикликах, но я предполагаю, что это тоже грех. Так что я каюсь в этом.