Я повесил трубку и с минуту смотрел на телефон. Я проснулся утром, уверяя себя, что вчера был первый день моей новой жизни, мой день целомудрия и сегодня должно было быть еще легче. Так почему же мне казалось, что мои грехи все еще преследуют меня?
По-прежнему наступают на пятки?
«Потому что ты не исповедался в них, Тайлер».
Я идиот. Мне следовало сделать это с самого начала. Каждую неделю я сидел в одной половине исповедальной будки, и почему мне не пришло в голову занять вторую половину, просить прощения грехов и ответственности, в которых нуждался каждый человек?
Я решил, что на следующей неделе в четверг поеду в Канзас-Сити и встречусь со своим духовным отцом, человеком, с которым учился в семинарии, а затем поужинаю с родителями, и все наладится.
Я почувствовал небольшое облегчение благодаря этому плану и надеялся, что все будет хорошо.
* * *Поппи пришла на мессу вчера утром, а потом разыскала меня, чтобы договориться о наших планах на обед на сегодня. Я хотел пообедать с ней прямо вчера – или пообедать ею, я не был уверен, – но она улизнула, как только мы договорились о встрече, а затем меня окружила обычная толпа прихожан, задержавшихся после службы.
Мысль о том, что отныне мы будем вести себя друг с другом именно так – по-деловому и резко, – сделала меня совершенно несчастным.
Что было глупо, потому что именно этого я и хотел – нет, чего должен был хотеть, – но это было не так.
Сегодня эти мысли все еще туманили мой разум, когда я собрался и прошел два квартала до ближайшей винодельни.
Поппи махнула мне рукой.
– Я пригласила Милли… Надеюсь, ты не против?
– Конечно же, не против, – перебила Милли, прежде чем я успел ответить. – Этот мальчик едва может определить время по часам, не говоря уже о бюджете для крупного проекта.
Я притворно нахмурился, глядя на нее.