Могло ли быть по-другому, если бы я тогда позвонила и рассказала? Я не готова к этому ответу. Боюсь, что он меня в нынешнем состоянии попросту убьет.
Поэтому не спрашиваю.
Только еще раз поясняю свою ошибку.
— Мне было восемнадцать лет. Я только-только открыла тебе свою душу и отдала свою девственность. Что еще я могла подумать?
Тихомиров сглатывает. Втягивает и закусывает изнутри губы. Прикрывает глаза. Медленно вдыхает и тяжело выдыхает.
— Я не буду сейчас просить у тебя прощения, Птичка, — говорит он, когда снова смотрит на меня, и мне чудится, что его голос дрожит, а глаза блестят больше, чем просто от ветра.
Вот эта фраза… То, что я боялась услышать.
Только сейчас принимаю полный вес своей ошибки. И он меня размазывает.
Киваю, чтобы дать понять, что услышала, и быстро разворачиваюсь.
Папа всегда говорил, что утро вечера мудренее. Только на это и надеюсь. Только на это…
33
Птичка
Этой ночью ни один из нас так и не уснул.
Не знаю, какие мысли и эмоции терзают Тихомирова, но я чувствую, что он тоже не спит. В отличие от меня Тимур не вертится, не меняет положение тела каждые пять минут. Лежит неподвижно и выглядит расслабленным. Но напряжение ощущается энергетически.
Если бы он уснул, может, и я бы смогла…
Так я думаю до того, как Тихомиров встает и уходит на свою первую тренировку. У меня до подъема еще полтора часа остается, однако, несмотря на усталость, сон ко мне так и не приходит.
После душа и двух таблеток обезболивающего чувствую себя лучше. Только с сердца мука никуда не уходит. Продолжает кроить несчастную мышцу. Я уже готова к любому выходу, только бы почувствовать какое-то облегчение.
Поднимаю и одеваю Мишу, когда в спальню входит Тихомиров.