Девушка-администратор пытается оформить мать с тощим сутулым спиногрызом, который истошно вопит, что не допустит к себе врача. А я смотрю то в перепуганное лицо Птички, то на ребенка, которого она с каждой секундой все отчаяннее к себе прижимает, и глохну от ударов собственного сердца. Пока мозг тормозит и все еще пытается осмыслить полученную информацию, найти какое-то разумное объяснение, оно уже не справляется. Задавая нагрузку, казалось бы, тренированному организму, все внутренние процессы сбивает.
Две тысячи шестнадцатый год мы с Полиной встретили в одной постели.
— Это ни к чему тебя не обязывает… — выдает она отрывистым шепотом.
— Ни к чему не обязывает? — глухо выдыхаю я, до последнего не веря в то, что правильно расслышал этот задушенный шелест.
— Ничего не меняет… И знать никому не нужно… — тараторит Птичка, раз за разом сглатывая.
Привычное хладнокровие и стойкость, будто штукатурка, слетают с мощной, выдержанной годами брони. Меня бросает в жар. Грудь словно кислотой заливает.
Мать вашу, да меня буквально разрывает изнутри!
Особенно, когда ребенок просыпается и поворачивается ко мне лицом.
Сын? Мой?
Мой?
Часть опоры потерял, когда узнал, что Птичка родила. Тогда еще не понимал своей реакции. Задело конкретно. Вплоть до какого-то жгучего неприятия и бессильной ярости. Мысли не допускал, что этот ребенок может быть моим. Просто потому что не представлял ситуации, когда подобное допустимо скрыть.
Часть опоры тогда… Сейчас же целым пластом земля из-под ног уходит.
— Мам, почему Тимур так смотрит на меня? — спрашивает пацаненок слабым голосом. — Со мной что-то не так? Что-то плохое?
— Ничего плохого, медвежонок. Сейчас врач тебя посмотрит и назначит лечение. Сразу станет легче, — спешно отзывается Полина.
А у меня снова воздух колом в груди встает.