— Федор, не геройствуйте. Надорвётесь. Вон, возьмите его винтовку. Штык снять, и вполне подходящий костыль.
Кожаный ещё дышал. Пуля попала ему в живот. Винтовка была зажата бледными тонкими пальцами.
— Пить, пить, — повторял он.
Ему было не более двадцати. Он вполне мог прожить ещё несколько часов, в страшных мучениях, и вряд ли кто-то придёт к нему на помощь.
Было легко выстрелить, не раздумывая, защищая жизнь профессора и свою. Но добить умирающего Федор не мог.
Вороватым, осторожным движением он разжал слабые ледяные пальцы, взял винтовку, стараясь не смотреть в молодое тонкое лицо, в глаза с широкими от кокаина зрачками, и вдруг осознал, что это первый раз в жизни.
Он лечил, спасал, любил, презирал, завидовал, ненавидел. Случалось, он хотел убить, и даже мог бы, кажется. Но вот убил впервые. Если бы сразу в сердце, наповал, без мучений. Но нет. Не вышло.
На всякий случай он разрядил винтовку, ссыпал в карман патроны, отвинтил штык и быстро вернулся к профессору.
— Что он? Мёртв? — тихо спросил Михаил Владимирович.
— Да.
Федор медленно поднял профессора, заметил, что брючина мокра насквозь, пропитана кровью, и кровавая лужа на листьях за эти несколько минут стала больше.
— Руку мне на плечи. Осторожно. Вот так. Пробуем идти, пока не стреляют и нет броневиков."
"Тверская-Ямская вдруг стала бесконечно широкой, они шли страшно долго, но все не приближались к противоположному тротуару. Со стороны Брестского вокзала опять послышался рёв моторов. Деться было некуда.
Сразу три грузовика пронеслись мимо, обдавая бензиновым жаром. Осталось пройти всего ничего, короткий квартал до поворота на Вторую Тверскую. Агапкин чувствовал, как слабеет и тяжелеет профессор.
Из-за угла выехал новенький, сверкающий автомобиль. Сквозь солёный туман Агапкин заметил курносый профиль шофёра и на заднем сиденье двоих: пожилого господина с усами, молодую нарядную даму.