Главный врач сорвался, схватил за локоть кладовщика, тряс его и кричал так, что вспотел. Бедняга кладовщик не придумал ничего лучшего, как послать старика сторожа в ближайшую галантерейную лавку за одеколоном, чтобы опрыскать все помещения. Вскоре дышать в палатах и коридорах стало невозможно. Одеколон был самый дешёвый.
Михаил Владимирович столкнулся с Таней на лестнице. Она неслась вниз со стопкой историй болезни, при этом голова её была повёрнута назад, она кричала сестре Арине, стоявшей сверху:
— Ещё два травматических невротика из пятой офицерской!
Профессор поймал дочь на лету.
— Что ты бегаешь?
— Арсений Кириллович договорился в Обуховской, они возьмут наших невротиков, у них места есть!
— Что ты бегаешь? — повторил профессор и слегка потряс Таню за плечи.
— Так ведь превосходительство… — растерянно прошептала Таня, как будто просыпаясь.
— Марш ко мне в кабинет! Умойся, выпей валерьянки и посиди там с Осей. — Михаил Владимирович взял у неё из рук карточки.
— Но, папа, неудобно, все готовятся, бегают. Как же я буду сидеть?
— Все сходят с ума. Это эпидемия, Таня. Острый административный психоз. Мыть полы и менять матрацы надо по необходимости, а не по случаю графских визитов.
— Вы, Михаил Владимирович, потому такой смелый, что вас на фронт не отправят, — прозвучал рядом сиплый голос терапевта Маслова.
— Почему? Очень даже могут. Всю японскую я был на фронте.
— Тогда — да, а сейчас — ни за что.
— О чём вы, Валентин Евгеньевич? — изумлённо спросила Таня.
— Иди, не стой здесь! — тихо сердито прикрикнул на неё профессор.
"— Вы, Танечка, всё равно не поймёте, о чём я. Да вам и не надо. Но батюшка ваш меня отлично понял. — Маслов протянул профессору толстую, свёрнутую трубкой газету и побежал вверх. — Пятнадцатая страница, новости науки. Я там для вас карандашом отметил! — крикнул он, перегнувшись через перила.
Таня взяла у отца газету. Это был свежий номер «Московского наблюдателя». Отчёркнутая карандашом заметка называлась «Омоложение возможно?».