— Пётр Борисович, вы не хотите вмешаться? — осторожно спросил Зубов.
— Не хочу! — отрезал Кольт.
Ещё через неделю фирма отказалась от иска, удовлетворившись половиной суммы. Светик справилась сама, сумела договориться.
Как-то поздним вечером, лёжа на диване в полном одиночестве в своей огромной полутёмной гостиной, Пётр Борисович смотрел на огонь в камине, лениво переключал кнопки пульта, гулял по каналам. Вдруг на огромном экране возникло лицо Светика. Шло ночное ток-шоу.
— В искусстве главное для меня — духовность, — говорила Светик, — в быту я человек благочестивый.
На ней была кофточка, невероятно пышная, розовая и прозрачная, как медуза. Трепетали накладные ресницы. В наивном изумлении взлетали нарисованные брови. Пётр Борисович вдруг вспомнил слова приятеля-министра за поминальным столом: «Моя кровь, моё продолжение». Потом представил себя лет через десять, беспомощным и старым. Не дай Бог, маразм, паралич. А рядом Светик.
На следующее утро он позвонил своему старому знакомому, губернатору Вуду-Шамбальского автономного округа.
Москва, 1916— Барышня, Татьяна Михайловна, из госпиталя телефонируют.
Таня с трудом открыла глаза. Она не заметила, как уснула в гостиной в кресле.
— А? Что? Который час?
— Да уж двенадцатый. Сказали, срочно. Я говорю, нету их, Михаил Владимирович в театре, а они говорят, вас позвать. Я говорю, спит, мол, а они: буди, буди. Там этот мальчик, еврейчик, вроде как помирает.
Таня бросилась к аппарату.
— Плох. Отходит, — мрачно сообщил фельдшер Васильев.
— Нет! — крикнула Таня. — Нет, я сейчас.
Как была, в домашней кофточке, в нянькиной вязаной шали, она выскочила из квартиры.
— Да вот, убежала. Ничего не сказала.
Михаил Владимирович должен был вернуться не раньше часа ночи. Драматург Жарская увезла его на премьеру своей пьесы «Страсть Коломбины». После премьеры предполагался ужин. Театр был далеко, на Сретенке. Точного адреса Таня не знала.
Взять извозчика удалось только на Триумфальной площади. Сонная кляча тащилась невыносимо медленно.