Ян повернулся к Джулиусу и холодно спросил:
– У вас есть при себе экземпляр брачного контракта?
– Конечно, – сказал дядя, покраснев от гнева. – У меня он есть, но вы не измените в нем ни одного слова, и я не верну ни одного шиллинга. – Обратившись к Элизабет, продолжал: – Он заплатил за тебя целое состояние, высокомерная ты девчонка…
Свирепый голос Яна прозвучал как удар хлыста:
– Вон отсюда!
– Вон? – злобно повторил Джулиус. – Это мой дом. Вы не купили его вместе с ней.
Не глядя на Элизабет, Ян резко спросил ее:
– Ты хочешь его?
Хотя Джулиус все еще не осознал глубину гнева, охватившего Яна, Элизабет увидела, как сдерживаемая ярость исходила из всей его сильной фигуры, и мурашки страха пробежали у нее по спине.
– Я… я хочу чего?
– Этот дом.
Элизабет не знала, что она должна ему сказать и в каком он находится настроении, и страшно боялась сказать не то, что нужно.
Голос Люсинды заставил всех, кроме Яна, посмотреть на нее, когда она с холодным вызовом взглянула на Торнтона.
– Да, – сказала Люсинда, – она хочет.
Ян, воспринявший ее слова как поддержку Элизабет, все еще не спускал пронзительного взгляда с Джулиуса.
– Вы встретитесь с моим банкиром утром, – грозно сказал он. – А теперь убирайтесь!"
"Наконец, кажется, Джулиус понял, что его жизни угрожала нешуточная опасность, и он, схватив шляпу, направился к двери.
Медленно и с нарочитой угрозой Ян повернулся и посмотрел на него, и то, что Джулиус увидел в его стальном взгляде, заставило мистера Камерона уйти, не обсуждая вопрос о цене.
– Я думаю, – неуверенно сказала Элизабет, когда передняя дверь с грохотом захлопнулась за ним, – нам следует подкрепиться.
– Прекрасная мысль, моя дорогая, – поддержал священник.
По зову Элизабет появился Бентнер и, свирепо взглянув на Яна, посмотрел на свою хозяйку с чувством необычайной симпатии, затем пошел за подносом с напитками и едой.
– Ну, вот, – сказал Дункан, удовлетворенно потирая руки, – я должен был записать некоторые… э… новые условия брачного договора.
Следующие двадцать минут Элизабет требовала уступок, Ян уступал, Дункан записывал, а вдовствующая герцогиня и Люсинда слушали, плохо скрывая свое ликование.