На нем все еще были вечерние черные панталоны, в которых Ян был на балу, но он снял камзол, жилет и шейный платок, и белая с рюшами рубашка, распахнутая на шее, открывала сильную смуглую шею. Ян выглядит, подумала Элизабет, в рубашке таким же сурово-мужественным и элегантным, как и в вечернем платье. Здесь обвинения Уордсворта предательски проскользнули в ее сознании, но Элизабет отшвырнула их прочь.
Она встала, смущаясь своего откровенного туалета, сделала шаг навстречу и остановилась, увидя, как вспыхнули эти золотистые глаза при виде ее тела, плохо скрытого пеньюаром.
– Ты дрожишь, – сказал Ян нежным голосом, какого она никогда от него не слышала.
– Я знаю, – призналась она дрожащим от волнения голосом.
На его губах показалась улыбка.
– Не знаешь? – тихо спросил он.
Элизабет покачала головой, желая повернуться к нему и умолять его сказать ей, что случилось с Робертом; боясь услышать ответ, боясь отравить эту ночь своими подозрениями – подозрениями, которые, она это знала, не могли иметь оснований; боясь того, что ожидает ее в постели.
Не в состоянии отвести от него взгляда, Элизабет видела в зеркале, как его рука обняла ее талию, прижимая ее к нему, и она почувствовала прикосновение его груди, и его ноги прижались к ее ногам.
Медленно Ян повернул Элизабет лицом к себе и снова поцеловал, на этот раз с медленно разгоравшейся страстью, а руки все крепче сжимали ее, и Элизабет ответила ему поцелуем, беззащитная перед возбуждающими ощущениями, которые его поцелуй всегда пробуждал в ней, ее руки обвили шею Яна, чтобы удержать его… В это мгновение он поднял Элизабет, и, не отрываясь от ее губ, понес в свою просторную спальню, где на возвышении стояла огромная кровать.
Опьяненная бурным поцелуем, Элизабет чувствовала, как, по-прежнему прижимая к себе, он осторожно опускал ее, пока ее ноги не коснулись пола. Но когда пальцы Яна потянули ленточку на плече, она оторвала губы, непроизвольно удерживая его руку.