Попав в тепло, он как распустившийся цветочек, начал оживать, распространяя дикий ор вместо приятного аромата. Ида, закрыв уши руками, пыталась прийти в себя, начать что-то делать, и она позвонила единственному человеку, которого знала ближе, чем других — Филину.
Он велел ей ничего не предпринимать, не звонить в полицию и ждать его. Ида так и сделала, действуя на материнских инстинктах — обогреть, накормить, спать уложить и не забыть плакать всё это время. Начала она с кормёжки, мальчик, который по рассказу Филина был аутистом с умственной отсталостью, вёл себя соответствующе — не мог сфокусировать взгляд косых глазок на чём-то одном, вырывался из её рук и совсем не прислушивался к тому, что она пытается до него донести словами сквозь собственные всхлипы.
Она догадалась всунуть ему в ладошку кусочек хлеба и маленький дикарь тут же жадно в него вцепился зубками, Ида ужаснулась его голоду, усадила его в высокий стульчик Сони и начала подносить ложку ко рту.
— Ида, давай я сам, тебе надо прийти в себя. — твёрдо сказал он.
Она так и не пришла в себя, рыдая в ванной на первом этаже над судьбой несчастного больного мальчика, которого мать бросила на произвол судьбы прямо на улице. А если бы Ида не вышла из дома? А если бы он вышел на дорогу? А если бы Влад вернулся домой и задавил его, не заметив в темноте? А где, собственно, его отец?"
"Его отец в это время трахался с кем-то, в этом Ида была более чем уверена.