Это вот так общение человеческое работает?
Эндан меж тем отсчитал все десять месяцев по её пальцам и уточнил сквозь улыбку:
— И самую большую в конце?
— И самую большую в конце, — облегчённо согласилась Алиса.
— Клянёшься мне, что не оставишь меня один на один с огромным пластиковым мужиком?
Алиса фыркнула.
— Клянусь. А ты клянёшься мне, что не оставишь мне вместо себя огромного пластикового мужика?
— Клянусь, — торжественно произнёс Эндан.
Они оба повернулись, чтобы поцеловать друг друга в висок, и их губы встретились.
— Пошли рубашку мерить? — предложила Алиса. — Тогда, может, ещё успеем поспать до рассвета.
— И после рассвета ещё раз померяем, — решил Эндан, подобрал рубашку с пола и потянул Алису за собой. А потом неловко, словно извиняясь, добавил: — Раз уж всё равно будем друг за друга держаться.
Эпилог
— Может, снотворного? Проснёшься — а уже всё в порядке.
— А если не в порядке?
Хотон-хон мучительно закатила глаза, а хозяйка женской клиники, в кабинете которой и проходил разговор, отвернулась, прикрыв лицо рукой.
— То ты всё равно узнаешь об этом последним, потому что будешь сидеть в коридоре в смирительной рубашке, прицепленный наручниками к поручням в стене. Специально для тебя распорядимся их установить.
— А если ей что-то нужно будет? — упирался Эндан.
— То тут целый Дом целителей к её услугам.
— А если ей будет страшно?
— То тебя всё равно ко мне не пустят, — вставила сама Алиса, до сих пор наблюдавшая убеждение Эндана со стороны. Она сидела в самом удобном кресле для посетителей во всей женской клинике, а они тут все были достойны императорских покоев.
Она отнеслась к его проблеме с уважением, но честно предупредила, что не понимает, чего тут можно бояться. Хотон-хон пошла Эндану навстречу и согласилась лично присутствовать при родах, хотя и уверяла, что хозяйка клиники справится не хуже.
— Велика ли вероятность, что тебе будет страшно? — спросила Хотон-хон у Алисы. Та пожала плечами.
— Мне же не надо будет вежливо разговаривать с неприятными людьми? Нет? А чего ещё можно бояться?
Эндан сложил руки на груди и сгорбился, всем своим видом выражая, что он ни на что не согласился.