Видно было, насколько ей не хочется продолжать.
Я терпеливо ждала.
– Дочка – ровесница вашей Маришки. И похожа, кстати, на нее: светленькая, зеленоглазая, озорная. Томский девочку очень любил, во всех интервью обязательно говорил, что она – свет его жизни.
Я сразу вспомнила с любовью обставленную детскую комнату. И «пещеру принцессы», полную платьев.
– Неужели вы газет не читаете, телевизор не смотрите? – недоверчиво взглянула на меня Елена. И сама себе ответила: – Хотя да, тему тогда очень быстро замяли.
– Лена, ну не томите вы, – поторопила я. – Что он сделал?
Та глубоко вздохнула. И решительно выпалила:
– Томский мечтал здесь жить с дочкой и с любимой женой. Но за месяц до переезда он убил свою девочку. Выстрелил из своего охотничьего ружья прямо ей в сердце.
– Зачем? – Вопрос получился глупым, но мне было все равно.
– Говорили, сошел с ума.
– Где он сейчас?
– Арестован. В психушке. Или в тюрьме.
Елена взглянула на меня виновато:
– А его дом с тех пор словно взбесился. Мстит каждому, кто переступает его порог.
* * *Двадцатью годами ранее
Сева Акимов подозревал: его усыновили. Или матушка налево сходила, хотя и не признается даже под пытками. Но как иначе объяснить, почему он совсем не такой, как они?
Родители у него, оба, будто с портретов, что висят в школьных классах. Папаша – вылитый Добролюбов. Маман – дама с собачкой. Возвышенные, беспомощные. И честные до зубной боли.
Оба работали в школе, получали копейки и каждый вечер тоскливо говорили об одном – что страну развалили и поколение потеряли.
Сева, в то время бунтарь-подросток, пытался переделывать родичей, но быстро капитулировал.
Ладно, пусть хоть с голода помирают. Сами. А он будет жить так, чтобы к старости обязательно обрести не духовную красоту, не бесполезный багаж знаний, не снисходительное уважение потомков, а деньги. Обязательно деньги. И много.
Как добиваться заветной цели, Сева пока не знал.