И хотелось каждой старушке в штопаных одежонках подкинуть деньжат. Не за товары – просто так.
Но он сдерживал глупые порывы – спасибо Севке.
Друг (а теперь и партнер по бизнесу) всегда учил: «Деньги, брат, раздать – дело нехитрое, любой сможет. Но как сделать, чтобы тебе потом на шею не сели?»
Михаил несколько раз брался помогать совсем дальним родственникам (тетка к тому времени уже умерла). Деньги в какие-то фонды переводил, в благотворительных аукционах за лоты боролся. А Севка потом выяснял, рассказывал, как люди его помощью распорядились.
Потому Михаил – когда покупал у старушек – проявлял лишь минимальное благородство. Сдачу с крупных купюр не брал. Но круче никак не блажил, и даже в разговоры не вступал, чтобы жалобить не начали.
Но сегодня молочница прицепилась, будто репей:
– Мил-человек, купи, вон, у девчонки лукошечко!
И головой мотает на соседний прилавок. А там – смех! – очередной «натуральный продукт». Плетеные корзинки – убогие, кособокие, соломой щетинятся. Торговка под стать: курносая, в платочке. Но товар нахваливать взялась залихватски:
– Хоть по грибы, хоть по ягоды, или для интерьера – вот, посмотрите: настоящий стиль прованс.
Михаил от лукошек отвернулся, на продавщице чуть задержал взгляд – личико лубочное, почти страшненькое.
А молочница шепчет, как только бабки умеют, то есть на весь рынок:
– Это дебильные детишки плели! И деньги все для ихнего детдома пойдут. Он тут недалеко, в двадцати километрах.
Михаил про себя усмехнулся: похоже, слух о нем, щедром простаке на «Линкольне», прошел по всем окрестностям.
Окинул продавщицу внимательным взглядом.
Та смутилась, глаза долу, забормотала:
– Вы извините… Просто Новый год скоро, детки подарки ждут.
Ну, откровенное пошло: «Сами мы не местные…»
Однако он протянул курносой тысячную купюру. Не удержался, пошутил:
– Купи шапку. А то тебе платочек совсем не идет.
Девчонка вспыхнула:
– Вы… вы что?! Это не мне, это ведь все для детишек!
Но он уже шел прочь. И если обычно с рынка выходил благостным – сейчас настроение было ни к черту.