И отмахиваться сложно: пусть Герасименко отвечает за то, что сделал. А это… Это лишнее… Неправильное…"
"Убедив себя пойти в деканат и рассказать, как было на самом деле, успокаиваюсь. Справку даже брать не буду в понедельник.
Становится чуть веселее, когда решение принято. Я просто не смогу… соврать… А это выглядело бы ложью…
— Мам, я ушла, — шепчу спине родительнице, поймав её отражение в зеркале, когда заглядываю в спальню.
Она показывает «класс» большим пальцем, внимательно слушая собеседника.
Хватаю мешок, набитый мусором, чтобы по дороге закинуть его в контейнер и перебираю ногами по лестнице, чтобы не ждать лифт.
Миную бдительных соседок, поздоровавшись с ними.
Обхожу неудобно припаркованный чёрный автомобиль с глухой тонировкой.
Я бы не обратила на неё никакого внимания, если бы он не стоял вплотную к пешеходной дорожке. Пришлось балансировать, спасая новые сапожки от луж.
— Чёрт, — ругаюсь, всё-таки наступив носком в грязь.
Пристраиваю мешок сбоку и наклоняюсь, чтобы стереть свежие точки.
— Ой! — вскрикиваю от неожиданности, хватаясь за пакет в попытке удержаться и не упасть.
Но упасть мне не дают: кто-то, вцепившись в плечо, возвращает моё тело в вертикальное положение и толкает вперед. В распахнутую дверь незнакомой машины.
От испуга горло парализует, и я не могу выдавить ни звука, задевая многострадальный мусор. Он рассыпается по тротуару, а я оказываюсь в салоне автомобиля.
Вырываюсь даже тогда, когда чужие руки отпускают, захлопнув за спиной дверь.
Боюсь поднять голову, но вскидываю её в удивлении, услышав знакомый мужской голос.
Глава 17
POV Лиза Суворова.
Мои губы непроизвольно дрожат, когда я вижу в опасной близости лицо Герасименко.
Синяки и ссадины, успевшие припухнуть, выглядят устрашающе. Особенно для меня, непривыкшей к виду жестоких побоев.
Не давая мне рта раскрыть, Валентин Григорьевич суживает глаза, которые и так видно плохо под рассечённой бровью, и цедит:
— Отзови своего утырка, Суворова, иначе я вас с мамашей сгною.
Я даже не понимаю, о чём он!
Из глаз непрекращающимся потоком начинают течь слёзы, а громкий мат с места водителя побуждает максимально отодвинуться от злого преподавателя.
— Валентин Григорьич, это ещё что за…?
Дверь, в которую я вжимаюсь спиной, открывается и я почти выпадаю на улицу, но оказываюсь подхвачена чужими руками.