Длинноволосый уставился на него с интересом.
– Скажи, а какого цвета на мне рубашка? – вдруг спросил он.
– Зеленая!
– Тьфу, фуфел! Так ты еще и дальтоник?!
– Я... да... ну есть вроде проблемы со зрением... А что, не зеленая? Красная, да? Пусть будет красная! Или синяя... – Что сказать, чтобы снова не разозлить его? – Не бейте, пожалуйста! – Глеб закрыл руками лицо.
Длинноволосый схватил его за шею, приподнял с лавки и сильным толчком в спину зашвырнул обратно в парилку.
– Зажарю! – заорал он. – Зажарю, мразь, до смерти!! Вспоминай, фуфел, где камни и диск!
* * *Знали бы мама и бабушка!
Знали бы они, что их Глеб, Глебчонок, Глебуша, горит сейчас в преисподней, а черт в зеленой, нет, – в красной! – рубашке, подкладывает в топку дрова, чтобы пожарче растопить сковородку.
Если бы они знали, то...
Глеб где-то читал, что умирая, человек может испытывать сексуальное наслаждение.
...то подняли бы на ноги всю московскую милицию, и весь спецназ подняли бы, и куча вооруженных людей примчалась бы его спасать.
Его последней любовью будет женщина по имени Смерть.
...то они бы сами примчались сюда и зубами перегрызли бы горло и Инге, и длинноволосому, и шестерке в зеленой шапчонке.
Сознание мутилось, обрывки мыслей стучали в мозгу азбукой Морзе. Ему и жарко-то уже не было, ему было... никак. Он умирает, и это свершившийся факт. Эх, знал бы он, чем обернется детская игра в сказку!
...то они бы на руках вытащили его отсюда, выходили бы, вылечили, баюкали, не спали ночами, и желтый ночник горел бы над его кроватью, а он бы капризничал, требовал чего-нибудь вкусненького.
Интересно, когда начнется обещанное сексуальное наслаждение? Или врут все в книжонках? Если врут, дело – швах, умирать в муках ему не хотелось.
Он открыл глаза, хотя смысла делать это в кромешной тьме особого не было. Но он открыл и увидел наверху серый квадрат.
Раньше этого квадрата не было."
"Вывод распаренный мозг сделал только один: там, наверху, окно! Маленькое окошко. Просто раньше за ним висела ночная кромешная тьма, а теперь там сереет осенний рассвет.
Видимо – невозможно, раз его без опаски заперли в этой парилке. Он нащупал в темноте полку, встал на нее, окно оказалось на расстоянии вытянутой руки. Еще бы чуть-чуть продержаться, не потерять сознание, и он что-нибудь бы придумал.