Серафина все еще была напряжена и стонала нерешительно, боль сильнее удовольствия. Требуя ее губы для поцелуя, я потерял контроль и кончил с сильной дрожью.
Она задрожала в моих руках, когда мой член дернулся внутри нее. Я прижался лбом к ее лбу, оставаясь внутри на несколько мгновений. Ее теплое дыхание овевало мои губы, и, наконец, я вышел из нее. Ее хныканье заставило меня поцеловать ее лопатку. Затем я поднял ее на руки.
Я отнес ее на кровать и уложил, потом прижал к спине, и она позволила мне. Она молчала. Я провел кончиками пальцев по ее гладкой руке.
— Теперь тебе лучше? Боль помогла? — прошептал я, уткнувшись в ее лопатку, и снова поцеловал ее. Не знаю, почему мне так захотелось ее поцеловать, но я просто не мог остановиться.
— Нет, — тихо ответила она.
— Я мог бы тебе это сказать.
— Ты знаешь все о боли и ее последствиях, не так ли?
— Не думаю, что один человек может знать о боли все. Каждый чувствует боль по-разному, реагирует по-разному.
Тело Серафины еще больше расслабилось в моих объятиях.
— Я предпочитаю боль. Это не заставляет меня чувствовать себя такой виноватой, как удовольствие.
Я зарылся носом в ее волосы.
— У тебя нет причин чувствовать себя виноватой.
Она ничего не сказала и в конце концов ее дыхание выровнялось. Я осторожно поднял голову и увидел, что она спит. Ее светлые ресницы затрепетали, лицо успокоилось. Я никогда не понимал привлекательности наблюдения за тем, как кто-то спит, всегда находил это скучным, недостающим.
"Я продолжал гладить ее руку, потом снова поцеловал. Блять. Как я собирался вернуть ее? Я откинул голову на подушку. Несмотря на долгую ночь, я не чувствовал усталости, но не мог заставить себя встать с Серафиной на руках.
Закрыв глаза, я позволил себе расслабиться. Я уже задремал, когда Серафина пошевелилась и рывком разбудила меня. Она напряглась в моих объятиях.
— Странно, когда твои кошмары менее ужасны, чем реальность, — прошептала она.
— Я прожил это, Ангел. Это делает тебя сильнее.
— Жаль, что ты не взял меня в первый же день, в подвале, на грязном матрасе, как шлюху.
Слова вырвались из ее горла, как будто каждый слог был чистой агонией.
Я напрягся, поворачивая ее к себе, чувствуя себя чертовски злым. На мгновение Серафина отпрянула от силы моей ярости, но потом встретилась со мной взглядом. Она неподвижно лежала на боку, глаза ее были полны боли.
— Ты не шлюха.