– Если Корейш или его товарищи, а уж тем более командование полка будут вас запугивать, чтобы вы изменили свои показания, сообщите мне. Идите.
Посидев в швальне для маскировки еще минут пять, сыщики пошли к пролетке. Эффенбах был доволен – убийца француженки раскрыт. Но Лыков осек приятеля:
– Поручик не убил, а лишь ранил курву. Зарезал ее кто-то другой, и он же, видимо, казнил и купца с кассиром.
– Я помню, – махнул рукой Михаил Аркадьевич. – Это гайменник высшего разряда, ты говорил мне про свою догадку. И что? Расколем Корейша, он выдаст нам убийцу.
– Если выдаст.
– А зачем ему идти на каторгу за чужой грех? Еще как выдаст, с первых же секунд.
И Алексей, подумав, согласился с приятелем. За нанесение ранения в состоянии умоисступления много не дадут. Любовь, страсть и все такое прочее. Но что связывает потомка светлейшего князя Меншикова с гайменником?
– Значит, там была драка, а не просто скандал с руганью, – констатировал Лыков. – Это новость. Становится понятно, отчего дело кончилось кровью.
"– Увы, – согласился Эффенбах. – Видимо, поручик вошел в азарт и начал сквернословить в лицо великому князю. Как равный равному. Бабу, мол, у меня украл. А тот не стал терпеть и влепил москвичу затрещину. Дуэль невозможна, Корейш чувствует себя оскорбленным и неотмщенным. И с досады мстит любовнице, ставшей свидетелем его унижения. Отыскал ее вечером и выстрелил, малахольный. Вот так кульбит! Поехали к обер-полицмейстеру, доложим и попросим аудиенции у князя Долгорукова. Корейша надо арестовывать, а без команды генерал-губернатора военные его не отдадут.
На беседу с Владимиром Андреевичем Долгоруковым питерца не позвали – чином не вышел. Юрковский с Эффенбахом справились без него. Генерал-губернатор телефонировал командиру Гренадерского корпуса, велел принять двух сыщиков и дать им разрешение на арест одного из его офицеров. Столыпин попытался узнать, кого именно собираются арестовать. Но князь оборвал его:
– Вам объяснят!
Сыщики опять уселись в пролетку и отправились на Садово-Кудринскую.