Все произошло настолько стремительно, и вот мы уже стоим на пороге кабинета, где молодой человек ненамного старше преступного Владислава Гуляева – следователь – сидит и пытается расписать ручку, в которой кончились чернила.
– Можно? – спрашивает Григорий, голос сухой, строгий. Сам он тоже будто высох. Подобрался, втянул живот, но напряжение в скулах так и не прошло. Он ненавидит, и это состояние для него – не пассивное, а активное. Надо бы ему валерьянки накапать, да не взяла я ее с собой.
– Я вас вызову, – бросает нам следователь, и мы снова оказываемся перед дверью, где просидели уже около сорока минут.
– Вот ведь бардак! – Гриша потер ладони и в возмущении фыркнул. Народу в отделении хватало. Какие-то ушлые люди с лицами, не выдающими вовне никаких эмоций, сновали по коридору и входили-выходили в кабинеты без очереди, чем вызывали бури протестов от простого народу.
– Оперативники, – пояснила женщина, сидевшая напротив.
– А почему не в форме? – удивилась я.
– А им и не положено, – пожала плечами женщина, а потом уткнулась в экран своего планшета. И добавила: – Они могут.
– Что могут? – уточнила свекровь.
– Да разное, – пространно ответила женщина, а затем набрала номер и принялась обсуждать с кем-то по телефону «переквалификацию, которой не избежать по-любому, но ходатайствовать все равно надо, пусть они там не думают, что мы свои бумаги к делу не подошьем».
– Похоже, адвокат, – прошептал мне Гриша.
– А нам-то адвокат не нужен? – прошептала я в ответ, чем вызвала одно только негодование.
– Мы что-то нарушили? Преступление совершили? Ты совсем, что ли, не понимаешь, что произошло!
– Я не уверена, – ответила я так, чтобы Варя не слышала нашего разговора.
Особенно тяжело с лимончиками.
– В чем ты не уверена? – зашипел Григорий.
– Вообще не уверена, что мы должны были ее сюда тащить. Варе нужно отдыхать больше, кушать. Она даже не завтракала.