То тут, то там сказывались гармони, но затихали, было еще рано гулять. Ольховские тещи, накормив зятьев блинами, сбирались компаниями, судачили обо всем на свете, разбирали по косточкам ребят и девок.
У кооперации, около магазеи сдавали хлеб, говорили о ценах.
— Разве это дело? Рожь руль сорок четыре пуд, а сдай, не греши!
— Истинно!
— У меня вон по три рубля покупают, с лапочками.
— Какая экая сто семая-то?
— А такая! Загребут на казенный харч, и будешь трубить.
— У меня так и ржи всего ничего… Да налог требуют.
— Кеша, а тебя пошто от налогу-то освободили? — спросил Африкан Дрынов, дальний родственник Савватея. Кеша Фотиев тряс мотней около магазеи, помогал выгружать мешки в надежде на угощение. На вопрос Дрынова Кеша хохотнул и сказал:
— На вино, понимаешь, не хватало. Пьян да умен — два угодья в нем.
— Насчет ума не знаю, а насчет вина все подходит, — заметил Дрынов.
Толпа вдруг шарахнулась в сторону от дороги: по улице шпарила упряжка Володи Зырина. В допотопных санях сидел Носопырь и чинно правил.
Въезжая в Ольховицу, Володя подал вожжи Носопырю, а сам развернул гармонь. Он играл что было мочи, а Носопырь правил, сидя обок с Таней. Народ оценил это событие по достоинству.
— Чего, Володя, молодых-то куда повез?
— Да списываться, чего спрашивать.
— Хорошее дело.
— Больно добра свадьба-то? Это откуда эдаки?
— Шибановские!
— С богом, в самое время.
«Молодые», с гармонией, проехали прямо к волисполкому, и все опять сгрудились вокруг Савватея, обсуждая будущее его геройской кобылы.
Данило Пачин еще до Пашкииой свадьбы проводил на службу в армию старшего сына Василия и теперь каялся, что отдал Пашку в примы. Поездка в Москву его обнадежила. Авось восстановят в правах, возьмет Данило кредит, может подумать и об аренде земли. Только без Василия, с женою и малолетком Олешкой много не развернешься. Устарел Данило, годы не те.