Старики судили чего-то свое насчет сенокоса, девки под зыринскую игру плясали кружком и на перепляс, вокруг стояли бабы, обсуждая, кто во что одет; ребята, во главе с Митькой Усовым, окружили попа, тащили его сплясать:
— Ну? Николай Иванович!
— Слабо, слабо, где ему.
— Мне слабо? — Отец Николай топнул уже было сапожищем о приступок крыльца, но к амбару босиком, без корзины, подошла шибановская нищая, бабка Таня:
— Батюшко, чево скажу-то…
— Что, матушка?
— Надобен.
Отец Николай наклонился, подставил рыжую голову:
— Говори!
Таня что-то прошептала ему на ухо.
— Чего это он?
— В гости, видать, ударился, не знаю только к кому?
Ребятам хотелось поплясать, они пошли на круг. Гулянка начиналась взаправду, народ все подходил. Уже не однажды сменялись игроки, давая отдых друг другу, трава на кругу была до черноты выбита сапогами и башмаками, девичьи пары плясали без остановки, одна за другой.
— Идут, ведь сюды идут-то.
— Трое! Все и с револьверами!
— Яко дождь на руно.
— Нет, двое, третий Микулин.
— Четверо!
Старики всполошились.
— Митрей, а Митрей! — засуетился дедко Клюшин. — Чево заводить-то будем?
— Нам бы тебя-то не подвести.
— Давай, робятушки, залезай!
— Кузьма, где у тебя ключ? Подай мужику! Поторапливайся!
Дедко Никита Рогов проворно заволок в амбар Павла Сопронова, туда же быстро перебрались дедко Петруша Клюшин, Носопырь, Кузьма, по прозвищу Жук, а заодно и старик Новожил.
Говорят, что не работаюРаботы полевой,Размолоденькая девушка,Сохой и бороной.Навеку я не училасяИ в школе не была,Меня так родима маменькаУчену родила.Задушевная подруга,При разлуке тут и будь,Ты лени воды холодныяНа белую на грудь.
— Поди-тко, здравствуй!
— Проходи ближе-то, проходи.
— Вот добро, мужик незаносливый.
— А чего заноситься? — сказал Ерохин и подтянул сапоги.
— Дак давай попляши-ко, ну-ко.
— Ой бы, уж поглядели бы!
Ерохин неожиданно вышел на круг. Девки остановились и смешались с толпой, а Зырин заиграл чаще, все сгрудились.