Палашка, успокаивал его и плача, изо всех сил гребла к берегу куда попало, лишь бы по ветру. Игнаха, казалось, был уже мертвый, но его мокрая голова иногда хрипела, глаза изредка блестели белками. Лодку прикачало почти к самому устью. Здесь было твердое дно. Палаша отодрала Игнаху от лодочного борта и как мешок вытащила на сухое место, обросшее ивняком.
— Игнатей, Игнатей… — она трясла его за плечи, поворачивала, усаживала, но он лишь бурчал что-то, роняя голову. Белки глаз изредка жутко открывались, пугая девку.
— Чево? Где это? — хрипло заговорил он, и Палашка обрадовалась.
— Игнатей, ты ведь еле не утонул! Полежи пока, полежи.
— Сторожки… это сторожки вылетели… В господа, в душу мать… — он, матерясь, попробовал встать на четвереньки и вновь повалился. Его трясло. Сумка с размокшей приходно-расходной книгой, с хлебной горбушкой и тремя яйцами так и болталась на закукорках.
Озеро успокаивалось под вечер.
— Ты бы хоть одежу-то снял да выжал, — сказала Палашка.
Мокрый Игнаха без шапки и об одном сапоге матерился и плевался во все стороны. Он становился опять прежним.
— Поплывем-ко домой-то, вон и лодку твою сюда прикачало, — Палашка взялась за весло.
— Нет, не поеду… — прохрипел он. — Пойду в Залесную. Нет, сперва на мельницу. Скажи там бабе… Чтобы пришла, сапоги принесла и еще что… из еды…
Он встал, шагнул, оперся на бережку. Шагнул еще. Палашке стало смешно глядеть, как он в одном сапоге ступает по речному берегу, туда, в сторону рендовой мельницы, ближе к Залесной.
До мельницы для хорошего ходока было всего полчаса ходьбы. Но Игнаха об одном сапоге не мог быстро идти. Он сразу проколол ногу, ступив на сучок, кровь оставалась на мху. Река бежала по левую руку. С каждой его передышкой она становилась все шире. Близость плотины сказывалась теперь и на сухом берегу, потому что рыбацкая тропка соединилась с колесной дорогой.
Плотина шумела, мельница не работала.