Кануны

Когда ольховский парень-помольщик еще раз повторил сообщение про Данила да Гаврила, Киндя Судейкин хлопнул шапкой о грязный, изрезанный ножами стол:

— Ну, коли Пачина допекло, дак, видать, все! Сушите сухарики…

— А что мне твой Данило? — взметнулся Жучок. — Что? Он мене не укащик. Таким укащикам хер за щеку, у меня голова своя, а не коллективная. Пускай оне с Гаврилом вступают, а мне-то что?

Сиротский голос Жучка напрягся и по-мальчишески зазвенел, но голос этот заглушили иные возгласы:

— Остановись-ко, Сивирька, остановись, — говорил Новожилов, дер гая Жучка за карман.

 — Поостынь маленько, кому говорю.

Но Жучок стукнул по руке Новожилова:

— А чево это мне останавливаться? Чево поостынь?

— А тово!

— Каюк приходит, а я поостынь!

— А ничево не каюк! Вон погляди в Тигину-то. Тигарям и машины, и кредиты, и товары всякие. Оне вон двор в Коневке знаешь какой заворачивают? — вступился Митя Куземкин.

— Не в Коневке…

— Заворачивают пока одне.

— Правда. Как много колхозов-то будет, так и у их ничего не останется.

Это нас через их заманивают.

— Была уж коммуна-то в Ольховице, была, матушка… Мы ее, миленькую, не забыли ишшо.

Незнакомец с белой лысиной вдруг подал от дверей голос:

— Гляжу я на вас, мужики, гляжу и думаю, темный вы народ…

— Это кто там такой светлый? — сказал Савватей Климов. — Давай иди сюда, посвети.

— Темный вы народ, — весело повторил лысый, пробираясь к столу. — Ничего вы не пендрите, своей же пользы не чуете…

— А ты кто такой, что знаешь про нашу пользу? — спросил Судейкин.

— Фамилия моя Смирнов. Зовут Фокич. Являюсь уполномоченным РИКа по коллективизации.

— Фокич, это вроде бы отчество? — произнес Киндя, обращаясь к Жучку. — А имя-то каково?

— Имя у меня не больно веселое, я его и сам не люблю. Калисграт. Вам не привыкнуть.

— А пошто это, Калисграт Фокич, мы должны привыкать? Ты и в деревне вроде бы не бывал, — вновь по-сиротски тихо сказал Жучок.

Но Смирнов как бы не расслышал его. Он продолжал, стоя у кешинского стола:"

"— Дак вот, гляжу я на вас, граждане шибановцы, и думаю, сколько еще отсталости на земле, сколь в нас упрямства и темноты, что мы даже своей же пользы не видим и по ходу дела упираемся, с места нас не сдвинешь и ничем не проймешь.

Я, граждане шибановцы, что имею в виду? А имею я в виду то, что пришло время очнуться от своей вековой темноты и шагнуть в ногу с пролетарьятом.

— Это с Селькой-то, соплюном, в ногу ступать? — перебил Савватей, но Фокич не обратил на это внимания.