Убедившись, что аляповато позолоченные фигурки присобачены прочно и ничто не рухнет с грохотом, обеими руками приподняла часы, весившие, казалось, не меньше пуда.
Под часами лежал квадратный конверт из сероватой бумаги, не тоненький, но и не толстый.
На миг она форменным образом остолбенела от удивления. Как певала Маргарита Монро – и наши сказки стали былью… Выходило, что чудеса все-таки случаются. Ниночка Евдокимова нисколечко не соврала, под часами и в самом деле лежала некая захоронка – а следовательно, логично было бы сделать вывод, что и другая половина Ниночкиного рассказа верна, что в этом конверте лежит утаенное Маргаритой нечто, из-за которого ее и убили.
– Нет, ну ни хрена себе… – тихонечко прошептала Даша под нос от переполнявшего ее избытка самых разнообразных чувств.
И быстренько опустила часы на прежнее место, вновь прикрыв подставкой конверт, тщательно проследив, чтобы подставка и на миллиметр не изменила прежнего положения.
"Во всей своей неприглядной наготе встал практический вопрос: куда конверт спрятать, если возьмешь прямо сейчас? Получалось, что и некуда. Единственный карман на платье, чисто декоративный, меньше конверта раза в два. Сумочка лежит в холле, не идти же за ней? В плавки, пардон? Оно и не унизительно, однако будет заметно при ее современном облегающем платьице. В самом деле, положеньице. Современницам д’Артаньяна было легче, их пышные наряды поросенка могли укрыть, не говоря уж о секретном пакете… Одно остается – выжидать момента.
Только тут она сообразила, что не одна в комнате. Стольник направлялся прямо к ней, и лицо у него исказилось так, словно они были Штирлицем и Кэт, попавшимися в кабинете Гиммлера при взломе сейфа.
– Что там? – спросила она, привычно взяв себя в руки. И тут же догадалась сама. – Что, гости нагрянули?
Ну да, выходит, те машины не проезжали мимо, а направлялись именно сюда…
– Ага. – прошептал Стольник. – Там наши…
– Ну и что? – спросила Даша спокойно. – Витя, ты меня, честно, разочаровал. Сто тысяч долларов, постоянная любовница, Багамы и Азоры… И затрясся вдруг, как студень.
– Да ничего не студень! – теперь и он опомнился.