И чувствовал еще большую ярость на себя. За то, что позволил нам дойти до этого.
Оскалился и завладел ее губами. Не целуя — сминая и кусая их, безжалостно царапая клыками. Марианна вертела головой в попытке освободиться от поцелуя, и я позволил ей это. Отстранился от нее и прошептал, глядя в глаза:
— Скажи это еще раз. Скажи, что ненавидишь меня.
Я должен был это слышать, упиваясь собственной болью и позволяя ей разрушать меня и дальше, оправдывать свои поступки, развязывать мне руки. Ведь если она меня ненавидит, значит, я мертв, а мертвеца нельзя приговорить дважды.
Она облизала кровь с нижней губы и, судорожно сглотнув, прошептала в ответ:
— Ты даже не представляешь насколько… я тебя ненавижу. Но больше всего я ненавижу себя за то, что верила тебе.
Прикрыл глаза, впитывая в себя эти слова, и ухмыльнулся. Через десять лет я все-таки добился того, что она возненавидела меня. Теперь. Внутри все корчилось от острой боли, от чувства дикого разочарования.
После того, как овладел собой, открыл глаза и спросил:
— Но почему теперь? Почему теперь, Марианна, черт тебя побери?
Повысил голос и силой вдавил ее в постель, сильнее сжимая пальцы на ее горле, глядя на ее расширяющиеся зрачки и испытывая невероятное садистское удовольствие от осознания ее страха.
— Не тогда, когда я бил и мучил тебя… Не тогда, когда унижал и держал в роли рабыни… Не тогда, когда оставил вас подыхать с голоду… Какого дьявола, Марианна, теперь? Когда единственное, о чем я тебя просил, — ударил по постели рядом с ее головой, — это доверие.
С ее губ сорвался тихий вздох.
— Доверие? От кого? Кто я теперь? Твоя любовница? Бывшая жена? Шлюха? Кто я? С таким же успехом на меня может предъявить права любой из твоих охранников. Любой. Потому что я — никто. И знаешь? Я лучше стану шлюхой твоих псов, чем твоей любовницей или вещью. Никакого доверия ты от меня не дождешься.
Это был контрольный выстрел.
Ударил ее по щеке, а потом еще раз, и еще раз.
— Да мне нас… ть на твои чувства ко мне. И плевать на твои желания.