Гореть живьем не так больно, как осознавать, что тебя предали. Понимать какой я жалкий рогоносец в глазах того же Зорича, который понял все намного раньше меня.
Я смотрел на эту умопомрачительную, нежную улыбку. Немного несмелая, но от этого не менее ласковая. Твою ж мать… чтоб я был проклят в сотый раз, если я не повелся в свое время на точно такую же. Чуть прикушена нижняя губа. В глазах блеск возбуждения и интереса. Того легкого зарождающегося женского интереса от которого у мужчины перехватывает дыхание и начинает ныть в паху.
Их двое. Они сидят на скамейке во дворе гостиницы. Слишком близко друг к другу. Непозволительно близко. Так садятся рядом не просто знакомые и уж тем более не хозяйка со своим подчиненным. Черт, да даже друзья. Они о чем-то увлеченно разговаривают, и снова улыбка. Нежная, вашу мать. Кокетливо закушенная губа… Возбужденный взгляд. Они сидят вдвоем практически в обнимку. А затем…
Затем весь мой привычный мир взрывается атомным апокалипсисом, персональной выжигающей все на своем пути, агонией боли, летит ко всем чертям.
И я уже в который раз с особенным мазохистским рвением просматриваю вновь и вновь записи с камер отеля, на которых моя маленькая и любимая жена жадно целует какого-то ублюдка.
"А я все стоял и смотрел эти кадры. Отматывал назад, на самое начало и опять смотрел. Снова и снова. Еще раз. Коротенький эпизод. Сломавший всю мою жизнь напополам.
Все. Хватит. Я отпустил на волю, копившуюся все время просмотра ярость, снова зарычав от той боли, что обрушилась на меня, и кинул стулом в монитор.
Я метался в бешенстве в крохотной комнатушке охраны отеля и крушил все, что попадалось мне под руку.