Поддерживаю его в решении, что такая распутная и грязная женщина, как Стелла, не должна быть примером для Лайлы. И я приехала сюда не ради того, чтобы мать увидела своего ребёнка. Я абсолютно безразлична к её чувствам. Я приехала ради Роланда, Османа и Лайлы. Стелла смертельно больна и, возможно, жить ей осталась недолго. Я знаю этих детей. Они никогда себе не простят, что не смогли принять её при жизни. Поэтому, я приехала. Должна была рассказать Роланду про её болезнь. Но не смогла причинить ему боль.
— И вы решили, что это смогу сделать я? — еле выговариваю слова.
После услышанного, во рту становится так сухо, а на душе так горько за Роланда и всю их семью.
— Чужим людям даётся это легче, — отвечает спокойно, но я замечаю, что испытывает меня. Хочет какого-то признания.
А я даже представить не могла, что фраза ""чужие люди"" в отношении нас с ним способна так оскорбить меня.
— Чутьё мне подсказывает, что ты найдёшь подходящие слова для него, — добавляет следом.
— Вы плохо знаете меня, — возражаю ей.
— Я хорошо знаю своего внука.
На этих словах она заканчивает наш разговор и уходит, оставив меня один на один со всем, что только что сказала.
Я ещё долго не могу войти в комнату. Обдумываю каждое слово и прихожу к решению, что Эльвира права — дети не простят себя за то, что не сумели простить, какую-никакую, но мать.
Вечером за нами заезжает Роланд, и мы, попрощавшись с девушками, покидаем дом.
— Мамочка, я хочу шарик, — вдруг радостно восклицает Ариана, указывая пальцем в окно, пока мы стоим на красном светофоре.
Смотрю в сторону, куда она показывает, и вижу мужчину, идущего между машинами и продающего шары. Бросив взгляд на светофор, понимаю, что сейчас загорится зелёный и продавец исчезнет.