Я с ним не балагурил, издали-то посмотрел, а Ромка сполагоря[33] угомонил его, погутарил, домой отвел.
— Ромка — это сосед ваш, Роман Евграфович?
— Он, Ромка Качалин. Дед у него колдун был, да баба евонная, Степанида, заговоры всякие знает, боль снимает. Хорошая баба, да все же посуровей моей Аксиньи, хотя, конечно, всяко бывает. Как говорится: жена в больших количествах — яд, в малых — лекарство.
Панкрат засмеялся.
— Оригинальный у вас подход к жизни. А что он бормотал, каженик этот ваш?
— Ромка сказывал, околесицу всякую нес.
— Ясно, — спокойно кивнул Панкрат, у которого от предчувствия свело живот. — И куда он потом делся?
— А приехали за ним из психбольницы, машина такая специальная, желтая, сплюснутая, гладкая, как лепешка, с черной звездой на заду. Оказывается, сбежал он из больницы, псих. Ну, увезли, конечное дело.
— А звезда на заду машины не шестиконечная была?
— Шут его знает, не разобрал.
Панкрат поднялся.
— Спасибо вам, Осип… э-э, не знаю, как по батюшке.
— Просто Осип. За что спасибо-то, мил человек? Я ить и не сказал ничего. И ты вот тоже не говори моей бабе про Егора ничего, а то почнет тугу носить, хизнуть[34].
— Хорошо, не буду, — пообещал Панкрат, отмечая вдруг, как изменилось лицо старика — расплылось в улыбке, и оглянулся.
В палату входила молодая, очень симпатичная женщина с шикарными густыми русыми волосами по плечи, с тугой полной грудью, натянувшей оранжевую блузку, с красивыми ногами.
— Лидка, — радостно зашевелился Осип, — пить принесла?
— Как просил, сколотки, — подняла трехлитровый бидон женщина, посмотрела на примолкшего Панкрата. — А вы кто?
— Это друг Егорши, — представил Воробьева Осип, — Панкратом кличут.
На щеках Лиды расцвел румянец.
— Что ты говоришь, дед!
— То и говорю, что ты у меня красавица. Вдруг сосватаю? Литр самогону поставишь? — Он снова засмеялся. — Заходи еще, хлопче, погутарим. А еще лучше к нам в гости в Ковали приезжай, я здесь не задержусь, через недельку сбегу.