А ты… рисуешь картинки, верно?
От его пренебрежительного тона воображаемая шерсть у Кати на спине встала дыбом. Почему каждый встречный-поперечный считал своим долгом ткнуть ее в то, что она любит рисовать, будто в кучку какашек?
– Верно. Рисую картинки, – процедила она. – Но и ты, насколько я знаю, не лекарство от рака изобретаешь. Так что засунь себе в задницу свое ЧСВ!"
"– Мое ЧСВ тебя не касается, – осклабился Захар. – Как и моя задница. Как, кстати, и мой диван. Это я буду на нем спать, хотя… – Его оскал превратился в самодовольную ухмылку, и Катя напряглась.
– И не мечтай, извращенец! – ощетинилась Катя, прикрывая шею ладонью и молясь, чтобы Захар не услышал дрожь в ее голосе. Кроме случая-который-нельзя-вспоминать, еще ни один парень не был так близко к ней, и это чертовски смущало.
– Боишься не устоять? – мурлыкнул он.
– А может, это ты боишься не устоять? – хрипло парировала Катя, подавшись вверх. Их лица почти соприкоснулись, и атмосфера в комнате ощутимо накалилась. Рука Захара едва заметно дернулась.
– Сиротка, – протянул он, – не льсти себе.
– А ты меня – как грязь под ногтями!
– Могу поспорить, однажды ночью твои шаловливые ручки пробрались бы под резинку моих штанов и… – Он вдруг двинул бедрами, прижавшись к Кате, и та ахнула, мгновенно возненавидев себя за этот тихий звук. Ее щеки вспыхнули бордовым румянцем.
– По рукам! – вспылила она. – Хочешь поспорить? Вот тебе пари! Спим на диване вместе, а первый, кто струсит или распустит руки, отправится спать на коврик у двери! И я тебе гарантирую, это буду не я!
– Договорились, – неожиданно легко согласился Захар, отталкиваясь от дивана и как ни в чем не бывало усаживаясь рядом с Катей.
– Но у меня тоже есть это… условие. Относись ко мне и моим комиксам с уважением, ясно? Я взрослый человек и заслуживаю, чтобы со мной обращались как со взрослой.