Майдан свой имеют, товар прячут… Рисково, но ежели с охфицерами столковаться, никто нас и пальцем не тронет. А торг, он и есть торг. Копеечка к копеечке, вот те и рубль!
— А как же… свои? — подал голос Сафар, внимательно следя за Изей. — Там ведь, в Нерчинске, наверняка уже есть такие, — он на секунду замешкался, подбирая слово, — торговцы. И непростые небось. Они нас с распростертыми объятиями встретят?
— А вот это называется модным словом — конкуренция! — просиял Изя. — Торговля, она, как женщина, любит смелых! А если кто-то из этих… старожилов будет иметь неосторожность выразить недовольство нашим скромным предприятием… Ну, тут уж придется вести диалог! — Он снова выразительно посмотрел на меня.
— Я не хочу быть жабой, — вдруг серьезно и с неподдельным возмущением прогудел Тит.
Последовала немая сцена. А потом мы все, включая Изю, прыснули со смеху. Фомич закашлялся, Сафар впервые за долгое время улыбнулся во весь рот. Тит недоуменно смотрел на нас своими честными глазами, не понимая, что смешного в том, чтобы быть жабой.
— Ой, Тит, золотой ты человек! — отсмеявшись, воскликнул Изя.
И тут все посмотрели на меня. То ли разрешения спрашивали, то ли совета… Я пожал плечами с видом «да почему бы и нет».
— Ладно! — посуровев, произнес Фомич, оборачиваясь к нашему негоцианту. — Так и быть, войду в кумпанство. Да только гляди у меня, выкрест: если деньги мои пропадут…
А я задумался, в том числе о том, как это можно использовать.
Вместе с Фомичом решили скинуться по десятке целковых, да и остальные вложились кто сколько мог, а там и Зосим-Изя добавил свои кровные, и вышло целых тридцать пять рублей и двадцать восемь копеек.