Хазарский меч

Младшие отроки факелами освещали им путь.

Подойдя, стали у огня напротив Медведя и его подручных. Сразу было видно, что здесь встретились воины князя с воинами леса – звериные шкуры на плечах у одних, крашеные одежды и крытые полушубки у других. Медведь надел черную кожаную личину – для «домашних» людей у него не было лица.

– Ведомо ли вам, – начал Гостимил, поздоровавшись и осведомившись, все ли в стае благополучно, – что воевода смолянский, Улав, рану получил и дальше в поход идти не может?

Вести переговоры доверили Гостимилу, как наилучшему знатоку вилькайских обычаев.

– Слыхали мы об этом, – глухо из-под личины ответил Медведь, и у бояр екнуло сердце: с ними будто говорил тот свет. – Воеводе Улаву выздоровления скорейшего желаем.

– Но дружине надобно дальше идти, – Гостимил, который сам провел на том свете пять лет, сохранял присутствие духа, – чтобы вражеские гнезда разорить и выжечь и нового разорения земле угрянской и смолянской не допустить.

– Это дело доброе, – кивнул Медведь.

– Но коли воевода сам не может дружину вести, нужна ему замена.

Потому прислал он нас сказать: у вас товар, у нас купец. Отпустите из стаи отрока, по имени Кожан, и возьмите за него выкуп, чтобы все по справедливости было.

Все посмотрели на Кожана. Как младший среди своих, он стоял с самым скромным и сдержанным видом и старался никак не выдать своих чувств. Он знал, что отец ранен, и видел его после этого, уже когда Улава перенесли в город, в избу. Но не мог знать, к каким важным переменам это приведет. Часто общаясь в эти дни с отцом и его дружиной, свое возвращение к ним он все же видел делом далекого будущего – года через два-три, а в отрочестве это целая жизнь.

В четырнадцать лет кажется, что к семнадцати ты станешь взрослым, то есть совсем другим человеком – ростом со всех взрослых, а значит, таким же умным. Но этим другим человеком Кожан стать не успел, а новая жизнь уже пришла, положила руку на плечо.

Медведь задумался. Потом посмотрел на своих побратимов.

– Кожан всего третью зиму в стае, – с неудовольствием сказал Волк.

Стая всегда ревновала своих к домашней жизни и особенно не любила досрочных расставаний. – Не водится такого, чтобы скоро стаю и побратимов покидать. Тебе бы знать полагалось! – Он взглянул на Гостимила, с которым был хорошо знаком во времена их совместного пребывания в стае.

– Ну, иной лишних года два в вилькаях ходит, будто белому свету не рад, – уколол его Гостимил, насмешливо прищурясь, – а иного белый свет на третью зиму назад зовет.