— Что мой сын должен расти в безопасности, под надёжной защитой. А не скитаться по чужим землям.
— Он не скитался! — шиплю я, стараясь не разбудить Конора. Малыш хмурится во сне, но не просыпается. — У него был дом. Настоящий дом, где его любили.
— Ни деревенский дом, ни тем более лазарет — не место для драконьего наследника, — взгляд Рейнольда скользит по скромной обстановке, по простому одеялу на койке, и в нём читается откровенное осуждение. — Ему нужны учителя, наставники, соответствующее окружение.
Я отшатываюсь, будто он ударил меня по лицу. Боль от его слов острее любого клинка. Он отвергает всю мою жизнь, все мои усилия, всю мою любовь, вложенную в сына.
— Ты даже не знал о нём, — говорю с горечью в голосе, — Все эти долгие годы ты не интересовался, жива ли я. А теперь вдруг решил стать отцом? Решил, что имеешь на это право? — голос срывается на последнем вопросе.
Его глаза вспыхивают золотистым огнём, но он не отвечает.
— Мы уезжаем на рассвете, — бросает он, направляясь к двери. — Будь готова.
Дверь закрывается с глухим стуком, и я остаюсь одна.
Слёзы катятся по щекам, но я даже не пытаюсь их смахнуть.
Конор ворочается во сне, его рука тянется ко мне. Я беру её в свои, целую маленькие пальчики.
— Прости, солнышко, — шепчу, прижимая его ладонь к щеке, — Но я не отдам тебя.
Не отдам никому.
Даже ему."
"Особенно ему. Тому, кто смотрит на наш мир свысока, кто считает нашу жизнь недостойной, кто думает, что может купить право быть отцом железной волей и приказом.
Я подхожу к окну, смотрю на звёзды. Они кажутся такими далёкими, такими холодными... Как и он.
Завтра мы отправимся на Север.
А потом...
Потом я решу, что делать дальше.
43
Рейнольд
Дверь в мой временный кабинет захлопывается с такой силой, что трясутся стены. Иду, не видя ничего перед собой.
«Ты даже не знал о нём... А теперь вдруг решил стать отцом?» — её слова до сих пор горят в ушах, как раскалённые угли. И в них — проклятая правда.
Я не знал.
Всё это время мой сын жил в каком-то захолустье, а я не знал.