Да, Он, – повторила она лукаво, прежде чем добавить, – или Она.
– Она? – благодушно повторил за ней Дон. – Бог женского пола, э? Значит ли это, что ты стала одной из… из… как их там называют?
– Каких их называют, как?
– Ну, ты знаешь! Ведьмы, которые приковывают себя к воротам Парламента и размахивают зонтиками и требуют эмансипации для женщин?
– Феминистки?
– Ага, феминистки! Так что, ты теперь феминистка, а?
– Так ли, не так, я-то знаю, а ты поломай голову, – сказала Селина, а на ее губах играла лукавая улыбка.
– Ничего, не беспокойся. Я тебя скоро вылечу от такой чепухи. В нашем браке будет разрешено носить только одну пару брюк, и не женушке, обещаю тебе!
– Но, Дон! Женщины ведь уже получили право голоса.
– Только не в моем доме! А к тому же ты слишком красива, чтобы заделаться феминисткой.
– Ах ты болвашка, ты милый. Ты сладкий-пресладкий персичек! – засмеялась Селина. – А я и не подозревала, что ты способен так командовать!
– Это надо же! – снова вскричал Дон.
Однако на этот раз вскричал он в полный голос, так что все в комнате оборвали собственные разговоры и уставились на него.
Он покраснел до корней волос.
– Простите, я… – начал он виноватым голосом.
Но договорить свое извинение ему не удалось. Внезапно Мэри Ффолкс у стеклянной двери закрыла лицо ладонями и разразилась громкими захлебывающимися рыданиями.
Все переглянулись – один из способов сказать, что никто не знает, куда девать глаза.
Первой отреагировала Селина и бросилась к матери. За ней последовал Ролф.
– Мамочка, что с тобой? – воскликнула она. – Что с тобой?
Оказавшись в объятиях Селины, Мэри Ффолкс попыталась заговорить, но только вся тряслась от икотных рыданий.
– Ну-ну, Мэри, дорогая моя, – прожурчал Ролф самым мелодичным своим голосом, предназначенным только для пациентов, и ловко расстегнул брошь из дымчатого топаза, скреплявшую воротник платья из жесткой тафты, – вам непременно надо сохранять спокойствие.
Обняв опекающей рукой ее плечи, он тихо прошептал Селине:
– Отведем ее к кушетке.
Вместе поддерживая ее с обеих сторон, они прошли через комнату. Однако еще на полдороге жена полковника не только выпрямилась, но уже попыталась пригладить пряди, упавшие на лоб, – нервный жест, знакомый всем, кто знал ее достаточно близко.