(Точнее говоря – Дональд Дакуорт, не слишком удачное сочетание имени и фамилии, хотя его родители никак не могли предвидеть эту мультипликационную ассоциацию, когда крестили его в 1915 году.) Но он был слишком застенчив, чтобы сделать то, что ему, конечно же, хотелось, то есть заключить ее в объятия.
Честно говоря, полковник отнюдь не был единственным, кто проявил бессердечие. Хотя следует указать, что хотя все присутствующие сочувствовали Селине, кто вслух, кто молча, факт оставался фактом: только она одна среди хозяев и гостей этого званого вечера искренне оплакивала покойного.
А потому, если бы сторонний наблюдатель забрел утром на второй день этого Рождества в обшитую панелями гостиную Ффолкс-Мэнора, неизгладимо мужская аура которой, столь же бьющая в нос, как аромат сигары полковника, женственно смягчалась изящными статуэтками доултонского фаянса на каминной полке и изящной вышивкой накидок на спинках кресел, такой наблюдатель, безусловно, ощутил бы сгущающуюся атмосферу шока и даже страха.
Напольные часы только что отбили четверть восьмого. Сбившаяся в кучку прислуга уже была одета в привычную форму, тогда как гости все еще оставались в халатах – то есть все, кроме Коры Резерфорд, актрисы сцены и экрана, одной из старейших подруг Мэри Ффолкс. Она щеголяла в броском лилово-золотом одеянии, которое называла «кимоно», объясняя, что это последний крик парижского «эксклюзива».
– Почему же вы, мужчины, не предпримете что-нибудь?
Полковник резко вскинул голову.
– Возьмите себя в руки, Кора, – предостерег он ее. – Сейчас не время для истерик.
– Ради бога, Роджер, не будьте глупы! – ответила она обычным своим тоном сердечного презрения. – Нервы у меня из более закаленной стали, чем ваши.