– Сути, вы говорите?
– Я имею в виду войну. Вы только что упомянули Великую войну.
Священник побелел. Вот оно. Вот сейчас – то, чего он страшился больше всего. Если когда-либо что-либо было напечатано на чьем-либо лице, то на его лице и в эту секунду.
– Вы помните, ваше преподобие, – продолжал полицейский, – что первая строчка в заметках Джентри состоит из «ПРБ – ВНА». А позднее мисс Маунт упомянула то, как Джентри, по ее выражению, чернил ваш военный опыт, не так ли?
– Э… да, – сказаа священник, – это… это верно.
Шли секунды, во время которых ни он, ни Трабшо, ни кто-либо еще не нарушал молчания. Подобно кучке напроказивших школьников, которые, в унылом молчании ожидая наказания от руки директора, тревожно вглядываются в лицо первого товарища, выходящего из его кабинета, будто в поисках видимых следов этого наказания, так Ффолксы и их гости, вероятно, думали о собственном грядущем испытании, а не о том, что пока претерпевал священник.
– Вы не поясните? – наконец спросил Трабшо.
– Ну, я… я… я… право, не вижу, как…
– Послушайте, сэр, мы ведь все пришли к согласию, верно? Неприкрашенная правда? Ну так мы ее услышим?
Злополучный священник, на которого в эту минуту даже собственная жена была не в силах смотреть, понял, что спасения нет.
– Фаррар!
– Что, ваше преподобие?
– Если я… нельзя ли мне стакан воды? У меня словно перехватило горло. Какой-то спазм.
– Сию минуту, ваше преподобие.
– Благодарю вас.
Чуть погодя, сделав несколько глоточков, он был готов продолжать – настолько, насколько вообще был способен.
– Ну… вы знаете, я получил приход здесь в тысяча девятьсот девятнадцатом – в январе, по-моему? Или в феврале… ну, да это, в сущности, не важно.
– Да, в сущности, нет, – сухо сказал старший инспектор. – Пожалуйста, продолжайте.
– Во всяком случае, это был один из первых месяцев девятьсот девятнадцатого вскоре после окончания войны, а моим предшественником в приходе был молодой человек, относительно молодой, тем не менее пользовавшийся большой популярностью, я бы даже сказал – большой любовью среди прихожан.