Оказавшись в угрюмой прихожей, все трое начали снимать с себя пальто, шарфы и перчатки. Затем, пока старший инспектор энергично избавлял от снега свои моржовые усы, Тобермори, которого нельзя было оставить дома одного, поскольку на данном этапе никто не мог бы предсказать, когда его хозяин вернется домой, подверг свое тучное старое туловище нежданно мощному встряхиванию, после чего прорысил в гостиную, произвел быстрый осмотр всех, кто в ней находился, рухнул на пол перед камином и тут же закрыл красные слезящиеся глаза.
Общество, приходится сказать, за прошедшую пару часов заметно разнервничалось. Селина Ффолкс несколько минут спустя после отъезда доктора отправилась прилечь – то есть, во всяком случае, к себе в спальню, и за исключением Читти, которому принадлежала идея призвать инспектора (так что было бы бессердечно воспрепятствовать ему увидеть прибытие того), вся прислуга – кухарка, две горничные, младшая горничная и шофер, он же садовник, он же мастер починок, – была отправлена назад на кухню, поскольку их единственный вклад в текущий кризис исчерпывался нервным щебетанием трех горничных, явно не обещавшим смолкнуть в ближайшее время.
Что до гостей Ффолксов, не зная, следует ли им разойтись по своим комнатам или ждать в гостиной, они все – то есть кроме Селины – предпочли остаться на месте.
Возможно, «предпочли» – слово тут неподходящее. Хотя никто – даже полковник – не взял на себя смелость высказать вслух такое требование, вся компания в целом безмолвно чувствовала, что, как ни унизительно сидеть в халатах, непричесанными, без макияжа, благоразумие требует оставаться на глазах друг у друга, пока не явится этот Трабшо – если он вообще явится.
Время тянулось так невыносимо медленно, как, впрочем, оно тянется всегда, когда вам нужно, чтобы оно летело.