Несколько минут в кабинете царило молчание. Маркуша составлял список частых посетителей квартиры Бориса Соколова, а Егоров в это время писал протокол допроса этого самого Маркуши. Закончили они почти одновременно. Капитан взял листок с записями библиофила, просмотрел их и положил листок рядом с блокнотом.
– Значит, вы принесли Соколову не то сорок, не то пятьдесят книг, – сказал он. – И сколько вы получили с каждой?
– Но я не помню! – Маркуша прижал руки к груди. – Это было давно!
– А вы напрягите память. Постарайтесь вспомнить здесь, в этом кабинете, иначе придется вспоминать, сидя на нарах в Лефортово.
Сидеть на нарах Маркуше явно не хотелось. Он закатил глаза к потолку, начал загибать пальцы, ведя в уме какие-то сложные подсчеты. И наконец заговорил:
– Ну, с большинства книг я получал по двести-триста рублей. Хотя с редких изданий можно было получить и больше. Вот и считайте.
– Хорошо, я посчитаю. Неплохие деньги получаются, а, Маркуша? По пятьсот, а то и по шестьсот рублей в месяц. У нас столько профессора не получают.
– Нет, постойте! – воскликнул Маркуша. – В тюрьме, вы сказали? Но я не хочу сидеть в тюрьме! Я не могу! Мне нельзя долго оставаться в одном помещении, мне там плохо становится! Я у себя дома-то не могу подолгу оставаться! Нет, если вы говорите, что в любом случае посадите меня в тюрьму, я больше ни слова не скажу. Какая разница, какая у меня будет статья? Я никакой срок в тюрьме не выдержу, я себе вены вскрою, голову о стену разобью!
И Маркуша уселся на стул, скрестил на груди руки и уставился в пол.
Перед Егоровым вставал нелегкий выбор: настаивать на строгом соблюдении закона, рискуя при этом потерять свидетеля, обладающего ценными сведениями, или немного допустить послабление, закрыть глаза на некоторые делишки свидетеля, но при этом сохранить с ним контакт. До сих пор капитан Егоров редко шел на уступки фигурантам уголовных дел.