Эту войну по его разумению нельзя сравнивать ни с одной из войн прошлого, так как она будет войной расовых и идеологических противоположностей.
У Сталина свои были логичные доводы, построенные на основе многих данных, в которые он не всегда верил, потому что не мог уразуметь противоречий быстро меняющейся жизни. Ему хотелось ускорить работу по реформированию армии, торопя события обеспечения государственной безопасности, и в то же время для удобства души хотелось спокойного течения всё тех же событий.
После Мюхенского сговора стало ясно, что руководство Англии и Франции преднамеренно пытается ориентировать и поощрять немецкую, агрессивную политику в восточном направлении, а именно всячески науськивать Берлин на Москву.
Мюнхенская сделка была, особенно в планах английского правительства, частью более обширного замысла заключить общий союз с Германией.
Чемберлен заставил Гитлера подписать краткое заявление в этом смысле. Оно было абсолютно беспочвенное, но кто тогда мог в точности знать это?
Франция поспешила поступить так же.
Они исходили из посыла — всё, что несправедливо, оскорбляет нас. Если не приносит нам прямой выгоды. А выгоду они чувствовали!
Более чем обоснованно выглядело в этих условиях предположение, что в Париже и Лондоне одобрительно ожидали если не уничтожения СССР немцами, то по крайней мере такого столкновения между двумя странами, в котором обе они были бы обескровлены. Такая сшибка двух великих стран дали бы возможность Великобритании и Франции вмешаться в качестве послевоенных арбитров.
И в Париже, и в Лондоне, и в Вашингтоне находились люди, которые даже не считали нужным скрывать подобные надежды. Всем хотелось как можно быстрее чужими руками, чужими смертями избавиться от «красного медведя», а потом погреть руки. На развалинах двух держав можно было кое-что найти…
***На XVIII съезде ВКП (б) в марте 1938 года в своём выступлении Сталин, говоря о результатах и последствиях Мюнхенского сговора, откровенно назвал вещи своими именами — новая империалистическая война за передел мира уже началась, стала фактом, хотя ещё и не переросла в мировую.
Последующие события в Чехословакии и Польше показали, что Гитлер плевал на «угрозы» из Парижа и Лондона. Он верил в свою звезду — Провидения, верил своему гороскопу. Недаром биографы фюрера отмечают, что его характерной чертой была вера в предопределенность, за которой стоят высшие силы.