Вепря в глубокий снег загнать? Да я уже и забыл, когда снег видел, ведь он лежит только в горах. Украсть коров у бедняги Гериона? Я их у него лучше куплю. Критского быка усмирить? Да на Крите такой народ живет, что и без меня кого хочешь усмирит. Немейский лев? Ах да… Я ведь льва уже убил, об этом песни поют. Я же их сам и заказал. Правда, это не в Немее было, а недалеко от Спарты. Что еще сделать нужно? Почистить конюшни? Ну, это уже совсем перебор. Меня на копья поднимут, если я реку навозом загажу. Тут с водой нездорово, это же форменная экологическая катастрофа будет.
Я почесал затылок, припоминая оставшиеся подвиги достославного отморозка, и присвистнул.
— Кони Диомеда! Елки палки! Я что, должен накормить их мясом хозяина? Не хочу! У меня с Диомедом мир, дружба и полнейшее взаимопонимание.
— Пилос, государь! — показал рукой проводник.
Ехавший рядом царевич Муваса, который жадно оглядывал свои будущие владения, от радости едва с коня не свалился. Крепость на холме внушала ему серьезные надежды на обеспеченную старость. Здесь, правда, не Микены и не Тиринф, циклопической кладкой даже не пахнет, но выглядит все очень достойно.
— Вот это мой дворец будет? — только и смог вымолвить он.
— Ага, — ответил я. — Твой. И в нем почти две тысячи рабынь. Они будут служить тебе, пока ты служишь мне.
— Я сплю! Мне это снится, — ошалело пробормотал царевич. — Бог Тиваз, я тебе жертвы богатые принесу. Я тебя молил, чтобы ты мне удачи дал. Теперь вот боюсь, как бы унести твои дары и не сломать себе хребет.
— Тебе нужно будет еще Элиду успокоить, — напомнил я ему. — Кое-кто из тамошних царьков сбежал.
— Считай, что они уже умерли, государь, — небрежно отмахнулся он. — Поверь, когда я смирю первых, то остальные сами приползут к моим ногам. Никто не захочет подыхать за тех, от кого отвернулись боги. Люди воюют за своих царей, пока есть надежда на лучшую жизнь.