В захолустный Пилос еще не приходили купцы после зимы, а потому по новостям здесь изрядно истосковались. Пока знатные воины укладывались на ложа, Безымянный пробовал, как натянуты струны его кифары, и с любопытством разглядывал мегарон. Он довольно велик, двадцать на двадцать шагов, а стены его поштукатурены и расписаны фигурками людей, животных и рыб. Крит отсюда совсем недалеко, а потому, скорее всего, этот дворец строили, вспоминая величие его погибших царей. Тут совсем не так, как в Микенах и Тиринфе. Круглый очаг-жертвенник огромен.
— Восславим же богов, отважные мужи! — произнес царь Фрасимед, сидевший на троне, вырезанном из цельной глыбы алебастра.
Царь плеснул вином в очаг и бросил туда несколько кусков хлеба и баранье бедро. Сырое мясо зашипело, подняв смрадный дым к небу, а гости оживились, потянув руки к лепешкам и жареной козлятине, которую как раз внесли в зал. Царь умостился на ложе и придвинул к себе столик с едой. Сегодня было скучно. Несколько корявых славословий боевых друзей не могли удовлетворить Фрасимеда, и он махнул рукой аэду.
— Пой!
Безымянный встал, поклонился, а потом провел пальцами по жилам, натянутым на черепаший панцирь. Песен и стихов у него было в запасе много. Ему в Энгоми полную сумку папирусов напихали, на все случаи жизни. Он прочистил горло и затянул нараспев.
— О, Фрасимед, воитель отважный, царь над царями,
Что Пилосом правит могучим,
Богатым и славным, построенным крепко.
В битве свирепой, вздымающей крики до неба,
Ты на врага устремляешься первым, бесстрашный и ярый.
Медью сверкающей грудь защитив, потрясая копьем смертоносным,
Сердце врага превращаешь ты в сердце оленя.
Быстро несут тебя кони, как вихрь на просторе широком,
Пламя великой отваги горит в твоем взоре суровом.
Богоподобный, в поножах чеканных,
Многих сразил ты рукою могучей.
Славят тебя твои пилосцы, верные, сильные вои,
Ибо под сенью десницы твоей не страшны им
Ни копья, ни стрелы пришельца.