— Ее ногти вонзились мне в предплечье. — Но мое сердце продолжает любить тебя, а разум — желать.
Я чувствовал ее боль.
Она сочилась у нее из груди и проникала в меня.
Моллой — единственная, кого я любил, помимо продуктов материнского лона. Звучит мерзко, но из песни слов не выкинешь. Я не дорожил никем и ничем, кроме ребятни, связанной со мной узами крови, ибо мы с этими беззащитными засранцами несли общий крест.
А еще я дорожил той, что рыдала сейчас в моих объятиях.
Дорожил до безумия.
— Пускай из нас двоих официальный наркоман ты, но для меня ты — пагубная привычка, от которой нужно избавиться, — выдавила Моллой, повернувшись ко мне лицом.
Ее слезы капали мне на плечо, и это потрясло меня до глубины души.
Я жаждал загладить вину, жаждал показать себя с лучшей стороны, но был слишком измотан физически и морально.
Моллой смотрела на меня заплаканными припухшими глазами.
Ну какая тут мораль?
Пропади пропадом такая любовь, если она вынуждает человека так чудовищно страдать.
— Ифа. — В том, что еще осталось от моего сердца, открылась зияющая рана. — Меня убивает то, как я поступил с тобой.
— А я не могу от тебя отказаться. Не могу, зная, что где-то внутри тебя еще теплится частичка прежнего Джоуи. — Моллой накрыла ладонью татуировку со своим именем у меня на груди и, всхлипнув, прошептала: — А значит, я обречена любить тебя, Джоуи Линч. Может, ты наконец опомнишься и перестанешь разбивать мне сердце?
Она свернулась калачиком и, спрятав лицо у меня на груди, снова зарыдала.
Ее длинные белокурые волосы разметались по подушке, плечи тряслись, и я заставил себя ясно оценить масштаб учиненных мною разрушений.
Горло мучительно сжалось — я не мог даже вздохнуть.
«Вот почему в твоей жизни нет ничего хорошего, — шипела совесть. — Потому что ты все портишь!»
Одурманенный наркотиками и водоворотом невыносимых чувств, я смотрел на рыдающую Моллой и силился побороть злобного демона, засевшего в голове, — того, кто втыкал мне палки в колеса и мешал поступить с Моллой по совести.
Чем яростнее я пытался прижать к ногтю монстра, в которого превратился, тем могущественнее он становился.
— Прости, — шептал я, сжимая ее в объятиях. — Я трындец как виноват.
Чем громче она плакала, тем сильнее мне сдавливало горло. Вскоре Моллой уже рыдала в голос, а внутри у меня все умерло окончательно.
Лишь тогда мне хватило воли совершить правильный поступок.
Хватило воли спасти ее.
От самого себя.